В апреле 2026 года завершились съемки приключенческой комедии «Из Африки с любовью». По сюжету блогер Аркадий, получив задание от директора московского турагентства «Европа-тревел», летит в Кению. Его задача — снять серию шокирующих видеорепортажей и отбить желание туристов ездить на африканский континент. Но все идет не по плану: Аркадий переживает серию опасных (и смешных) приключений, влюбляется в страну и возвращается в Москву совершенно другим человеком. 

Сценарий к фильму написал Виктор Пипа. Он же сыграл одну из главных ролей. Актер и сценарист уверен: этой историей команда задает новый тренд — на российско-африканское развлекательное кино. К слову, в июне продолжатся съемки еще одной картины по сценарию Пипа — «Проспект Романтиков». Здесь в центре повествования — мордовский архитектор Константин, который мечтает построить в Заполярье крытую улицу со своим микроклиматом, чтобы улучшить условия жизни малых народов Севера и привлечь туристов в регион. 

«Московские новости» поговорили с Виктором Пипа о том, почему российскому зрителю интересна Африка и как съемочной группе работалось в Кении и дикой саванне. А еще — о деньгах от Минкульта и актуальных проблемах киноиндустрии.    

— Давай начнем с простого: расскажи, откуда у тебя любовь к Африке? 

— Я с четырех лет мечтал побывать в Африке. Сейчас в проекте «Из Африки с любовью» я выписал себе гида — русский человек, живет в Африке, русских туристов водит по Африке, по Кении, по саванне. Мне это было интересно, это прикольно. Я почему-то с детства любил приключения. Это к предкам, видимо, я не знаю. Там смесь украинцев, итальянцев, а итальянцы, по всей видимости, были какие-то цыгане. В общем, какая-то этника-экзотика. Это первое. А второе — я считаю (и пытаюсь доказать нашим продюсерам, особенно анимационным), что африканские произведения это часть нашего культурного кода. Они говорят: «Да нет».

Можно назвать массу мультфильмов. Почему-то в Советском Союзе снимали про Африку, и мы их все знаем. Но нам снимают сейчас только про Горыныча. Опять же, про Летучий корабль и так далее. Я любил приключенческие книги: все про индейцев прочитано, все про Африку прочитано. Я напитался этим, меня всегда тянуло туда. Я не знаю почему.

— Не разочаровала Африка?

— У Африки есть такой закон (и как раз в «Из Африки с любовью» — это одна из основных нитей, которые я протягиваю): если ты настроен воспринимать ее с любовью, она тебя будет любить. Вот режиссер Антон, мы с ним ругались, он говорит: «Тьфу! Грязь какая-то, люди какие-то…» В общем, он настроен был вот так. Поэтому и у него все время факапы были. Вот каждый день какая-то фигня происходила. А я, вот у меня был выходной, и я шел, я лазил везде.

На меня и люди смотрели, у меня пытались телефон вырвать, цепочку пытались содрать. Тем не менее я пропитался Африкой. Я все равно изначально настроен был любить эту страну — Кению и вообще. И чаще всего все события как-то складывались так, что мне везло.

— Тебе удалось побывать где-то кроме Кении?

— У меня два проекта были в Кении. Первый — бельгийский (в 2017 году), там я работал только как актер. А здесь — как сценарист и актер. Но это уже масштабная была экспедиция, 16 дней. Снимали на улицах Найроби, снимали в Кибере. Это трущобы. Это жесткач был. Три дня мы снимали в саванне и рядышком с озером Найваша. Красивейшее место, которое до сих пор держат потомки британских колонизаторов. Забрали кусок саванны вместе с животными, огородили и продают билеты, в том числе самим кенийцам. Кенийцы говорят: «Мы хотим на озеро, наше озеро». Они говорят: «Заплати и иди смотри, любуйся бегемотами, пеликанами, чем ты хочешь».

— А расскажи про специфику съемок в Африке. Какие сложности в плане рабочего процесса? Что отличается кардинально от съемок в других локациях?

— Первое, что я понял, — нужен постоянный контроль над партнерами. Мы привыкли (особенно Москва), мы — все участники кинопроцесса, которые работают на профессиональном уровне, — дисциплинированные. Все очень просто: если ты накосячил — не пришел, сорвал смену, — то либо ты оплачиваешь, либо попадаешь в черный список. Но у них таких возможностей нет.

• У нас было, к примеру, два случая. 07:00 утра, мы выходим из гостиницы, садимся по машинам, подгоняется автобус для чернокожей массовки. А массовки нет. 30 человек нет. Мы звоним продюсеру местному: «Сэм, а где массовка?» Он говорит: «Так это не сегодня». Мы ему: «Сэм, вчера было совещание!». Он: «Ой, ребят, простите, я перепутал». И что делать? У нас съемочный день, у нас каждый день расписан. Он говорит: «Ну, вы езжайте, что-нибудь снимайте, я вам подвезу к обеду». К обеду он привез, но пришлось делать перестановку.
• Второй случай. У нас есть игровая машина — я играю гида, который рассекает по саванне на большом синем джипе. Он уже в кадре заявлен, мы уже пару дней на нем рассекали. И вот третий съемочный день, 07:00 утра, мы собираемся. Приходит Миша, исполнительный продюсер из Питера, говорит: «А машина-то где игровая?» Звонят водителю — не берет трубку. В 07:40 звонят из полиции, говорят: «Ваш водитель обкурился марихуаной и сел за руль, мы арестовали его. Поэтому присылайте другого водителя, машину можете забрать».

И так каждый день. Это одна из особенностей. Они очень натуральные актеры, они очень хорошие актеры, они очень хорошо играют. Им играть не надо — им нужно быть самими собой — и все будет в порядке. Но они очень необязательные. 

— Там кого-то волнует вообще, как будет показана Кения, как будут показаны местные? 

— Им очень не нравится, что белый приезжает и постоянно показывает какую-то фигню про Африку — что у них грязь, дикость и так далее.

Была сцена, где я прописал, как главный герой Аркадий видит в городе масая в набедренной повязке. У них это нормально: ты можешь видеть человека, который идет в костюме от Brioni, и тут же — человека в набедренной повязке. В Москве скажут — аниматор. Нет, не аниматор, он так живет. Для них очень важно, чтобы их не воспринимали дикарями. Я в своем сценарии показывал, что в Африке есть хорошие люди. Вся эта преступность — это скорее от отчаяния, а не от желания ограбить. 

— А как проходили съемки в трущобах?

— В трущобы просто так не зайдешь. Масса примеров, когда к тебе подходят таксисты или другие гиды и говорят: «Хочешь экскурсию? 25 долларов, я тебя проведу». И многие соглашаются. Но при малейшей же сложной ситуации, а белого человека сразу там видно, они убегают. И ты остаешься один. Нас в трущобах охраняли военные, потому что полицию там ни во что не ставят. Мы договорились с каким-то капитаном, он сказал: «100 долларов в час». Он выделил нам двух военных, автоматчики такие. Вот они нас сопровождали.

Во время съемок в один из дней прямо в кадр въезжают два мотоциклиста. Я говорю: «Ты мешаешь!» Он говорит: «Нет, это ты мне мешаешь. Ты заехал на мою территорию. Ты кто здесь? Что здесь?» И я тут же по рации говорю: «Ребята, тут какие-то разборки приехали». Тут же подбежал военный. И я впервые видел, как военные разбираются с местными. Он просто с мотоцикла одного сбросил, другого в грудь прикладом, наорал на них. Мотоциклисты быстро улетели и дальше снимались без проблем. Если полицейские стараются по закону, то военные жестко с ними разбираются.

— Ты хотел бы больше специализироваться на съемках в Африке, учитывая, что у тебя уже есть экспертиза? Есть ли перспективы в этой нише? 

— Да, это ниша, и я хочу ее возглавить. У меня уже на сегодняшний день есть три проекта. Один называется «Мама Африка». Им занимается вплотную продюсер Дима Клепацкий. История происходит в Чаде. Я писал его сначала 6 месяцев, потом остановился, потому что понял: я пишу африканскую историю глазами белого человека, не побывавшего в Африке. И уже после возвращения из первой моей экспедиции в Африку я продолжил. Дальше — «Геолог». Там действие происходит в Кот-д’Ивуаре. Возле Кот-д’Ивуара до сих пор существуют международные платформы, на которых работают наши экипажи — нефтяники, нефтяники-газовщики. И история про то, как пираты захватили нефтяную платформу, а русский геолог помог ее освободить. И еще одна история — семейное кино, называется «Невероятные приключения африканцев в России», или «Папа панк». История про то, как наш русский парень-панк женился на чернокожей студентке. 

— Большая конкуренция сейчас в этой нише? Есть ажиотаж?

— Нет, пока я на этом поле не чувствую конкуренции. Как ни странно, очень многие продолжают рассказывать про тяжелую жизнь, особенно в регионах. А люди хотят праздника, люди хотят сказок, мифов. И это Африка, это приключения. Это настолько другой мир, который переворачивает тебя, и людям это интересно. Сейчас наступило время в кино, когда люди не просто хотят развлекаться, они хотят развиваться при этом. Я прописываю истории, которые должны быть увлекательными, развлекательными, познавательными, но не рассказывать о том, что все плохо.

— А Минкульт как-то поддерживает этот фильм? 

— В отличие от «Проспекта Романтиков» — чисто минкультовского проекта — здесь независимое финансирование. Продюсер нашел источники, плюс культурные связи. Деньги сравнительно небольшие, но тем не менее мы сняли малобюджетное, но прокатное приключенческое кино. Более того, мы снимали под, скажем так, дипломатическим прикрытием: посольство России в Кении нас все время прикрывало.

Каким-то образом администратор дозвонился до Новожилова, тот позвонил в час ночи в посольство, и за нами выслали микроавтобусы из посольства. Иначе что бы с нами было до утра, когда ходят львы и гиены вокруг, я не знаю.

— Давай вернемся к «Проспекту Романтиков». Как получить деньги от Минкульта? 

— Начнем с того, что, конечно же, рецепта успеха нет. Но есть какие-то вещи, которые стоит учитывать, и это поможет приблизиться к победе. Первое — Минкульт вывешивает темы, которые должны быть. Они дают финансы под какие-то идеи. Очень многие поддаются в стиле «ну, мы привяжем каким-то образом». Если вашей темы нет в перечне, не суйтесь туда, не дадут вам (финансирование). Второе — очень многие говорят: «Слушайте, у меня там где-то в ноутбуке завалялся сценарий. Давайте мы подадим, а вдруг выиграем?» Не выиграешь. Какой-то закон метафизики работает — надо вкладывать душу. Я до сих пор верю, что конкурс честный. Не хочу в канцелярские или уж тем более там в бюрократические дела залезать. Но я знаю много примеров, когда люди честно хотят снять хорошее, умное — важно, умное! — (кино). Дешевые комедии не собирают.

И очень много людей читают книги, очень много людей с высшим образованием. Но они смотрят пиратку, потому что нечего смотреть. 

— Какая сейчас главная, на твой взгляд, проблема стоит перед российским кино? 

— Я верю, что у нас начитанный и умный зритель. Поэтому хочется больше развлекательного, но умного кино. И хочется больше жанрового разнообразия. Уверен, такое время сейчас наступает.

Впервые саратовская школа представлена настолько цельно и масштабно, почему так редко о ней вспоминают?

Ксения Гусева: Хотя Москву всегда рассматривают как политический и художественный центр, мы построили выставку наоборот: увидели Москву как пространство, через которое можно подсветить уникальность региональных школ. Такие явления-самородки Музей Москвы стремится показать в каждом из своих крупных проектов, и мы надеемся, что после нашей выставки саратовская школа останется в памяти зрителей надолго.

Какие неожиданные открытия ждут зрителей этой выставки?

Надежда Плунгян: Я думаю, что открытием для зрителя будет прежде всего сама саратовская школа. Крупной выставки, которая бы обобщала это явление именно на советском материале, до сих пор не было. Нежные и глубокие пейзажи 1930-х годов, написанные учениками символистов, открываются зрителю уже в первом зале и меняют наши представления о советском искусстве первой половины века — выясняется, что его история известна еще очень фрагментарно.

Как на выставке сопоставлены известные имена (Петров-Водкин, Борисов-Мусатов, Сарьян) и менее известные (Карёв, Уткин, Юстицкий)? Перекрывают ли мастера друг друга?

Надежда Плунгян: Объединить имена первого ряда и совсем неизвестных художников — трудная экспозиционная и научная задача: крупные музеи пока стараются ее избегать, а нас она увлекает. Мы с Ксенией в своих проектах намеренно дополняем и обогащаем историю искусства новыми слоями, чтобы время выглядело выпуклым и наглядным для самых юных зрителей. В этом смысле никакая информация не перекрывает другую и не спорит с другой. А можно ответить на этот вопрос и иначе: все мастера, и крупные и малые, представлены на выставке малоизвестными вещами. Например, на выставке довольно много работ Мартироса Сарьяна 1940-х годов. Как и конец 1930-х, 1940-е пока мало исследованы в истории советской живописи. Нам кажется, что мы все знаем, что это в первую очередь патриотические плакаты и большие исторические картины, но «Волга, Москва, Нева» в этом плане заставит вас удивиться.

Выставка становится продолжением серии проектов Музея Москвы «ВХУТЕМАС 100. Школа авангарда» и «Москвичка. Женщины советской столицы 1920–1930-х», как выстраивается этот концептуальный мостик?

Ксения Гусева: Действительно, эта серия выставок представляет собой единый большой проект. Хотя по темам они как будто не связаны между собой, на самом деле пересечений много. Есть буквальные (имена художников, писателей, поэтов или конкретные произведения искусства). Бывало, что одно наследие распределялось тематически по разным выставкам, как в случае Людмилы Маяковской: на выставке «ВХУТЕМАС-100» она фигурировала как преподаватель, на выставке «Москвичка» мы показали ее как новый тип художника-инженера на производстве. Или Александра Кольцова-Бычкова, героиня «Москвички»: ей и ее мужу скульптору Сергею Кольцову я посвятила выставку «Между Парижем и Москвой».

Важно, что такой подход предлагает взглянуть шире искусствоведческих позиций. Мы говорим не только об авторах, но и об институциях, и об исторических событиях, рассказываем о художественно-технических центрах. «ВХУТЕМАС-100» и «Дом моделей» — это выставки, посвященные важным институциональным структурам, которые определили развитие искусства и дизайна в СССР.

Главный образ выставки — разговор трех рек, зрительский маршрут напоминает речное путешествие, как возникла эта сквозная тема? Сразу ли появилась такая кураторская объединяющая идея?

Ксения Гусева: «Волга, Москва, Нева» проходит на новой площадке для Музея Москвы. «Рабочий и колхозница» — павильон со сложной архитектурой, которая сразу диктует куратору и архитектору определенные условия. Когда мы в первый раз оказались в этом павильоне, то, пройдя сквозь все этажи по пандусу, мы поняли, что важно включить паузы, промежутки с панорамными окнами, перилами в общий нарратив всей экспозиции. Нас вдохновили и массивные пожарные люки, и стрелочки «выход». Все это напомнило эстетику теплохода, где есть палубы, с которых вы созерцаете пейзаж, но вас окружает масса утилитарных элементов (спасательные круги, канаты, шлюпки, знаки), которые по правилам теплохода нельзя ни в коем случае закрывать.

Это был первый импульс. А второй был уже связан с научной задачей несколько по-другому представить наследие художников символизма. Безусловно, голубые лазурные оттенки ассоциируются с мастерами «Голубой розы», но при этом они несут в себе мистическое, иррациональное, фантазийное содержание. Нам же, наоборот, хотелось спустить эту планку до чего-то жизненного и обозначить важность среды, которая окружала наших художников. Проследив их творческий и жизненный путь, мы обнаружили, что на самом деле они действительно прошли буквально той же дорогой, которую мы предлагаем нашим зрителям, — от Нижней Волги вверх к Московскому каналу и дальше на север, к Неве. Каждый из художников «осел» на разных станциях движения этого теплохода, а объединяющим элементом стал образ реки. И именно эта близость к воде как будто бы стала их инструментом вдохновения.

Сегодня XX век в русском искусстве значительно переосмыслен и продолжает переосмысляться. Почему мы еще до сих пор сильно подвержены укоренившемуся стереотипу, что все советское искусство середины века было связано исключительно с монументальной пропагандой?

Надежда Плунгян: Это не совсем стереотип. Монументально-декоративный ансамбль действительно был оригинальной разработкой и завоеванием советских художников, и, как показали Всемирные выставки, он отличался от программы ар-деко в Европе. Но мало кто задумывается о его корнях, восходящих к символистской группе «Голубая Роза». Об этом в том числе и рассказывает выставка. Мне даже нравится, что она находится в павильоне «Рабочий и колхозница». Ведь Вера Мухина была участницей группы «Четыре искусства», основанной Кузнецовым. Члены этой группы, среди которых было сильное саратовское ядро, и стали изобретателями нового взаимодействия скульптуры, живописи, архитектуры и графики — фундамента советского искусства послевоенных лет.

На выставке объединились коллекции 14 федеральных музеев. Насколько сложно сегодня собирать в масштабный экспозиционный проект русский авангард, который в свое время был распределен во все региональные музеи по крупицам?

Ксения Гусева: Если авангард — это кубофутуризм, то в Саратове он, скорее, не прижился. На выставке есть камерный зал, посвященный СВОМАСу, Свободным мастерским, где преподаватели со своими учениками экспериментировали с модными течениями в искусстве. Небольшое количество произведений в нем свидетельствует, что для наших героев увлечение беспредметным искусством было коротким, словно вспышка. Они отреагировали на столичные увлечения, но не подхватили их. 

Но мы действительно собирали предметы по 14 музеям. Отобрать и привезти, отреставрировать эти работы — большой труд, как исследовательский, так и логистический — не только со стороны нашего музея, но и со стороны музеев-партнеров, которые пошли навстречу, понимая важность показа такого явления, как саратовская школа. Мне кажется символичным, что сегодня, как и 100 лет назад на выставке группы «Четыре искусства», именно Москва предлагает единую платформу художникам из разных городов, позволяет саратовской школе действовать и заявить о себе в большом масштабе. Москва может позволить себе объединить фонды различных региональных музеев, чтобы провозгласить действительную значимость этих школ, этих художников, не теряя при этом диалога со столицей. Хотелось бы, чтобы и дальше такие диалоги расширялись, создавая новую полицентричную карту творческих очагов по всей стране.

Все фотографии предоставлены организаторами выставки

Роман Алексея Толстого — классика советской литературы: какие мысли, впечатления у вас возникли, когда вы его читали или перечитывали к репетициям спектакля?

Я очень люблю перечитывать книги через какой-то долгий промежуток времени — так можно заметить, как сильно поменялся ты сам. Ведь персонажей, ситуации, конфликты в книгах, фильмах, спектаклях мы пропускаем через свое восприятие в данный момент времени. Что-то мне явно стало понятнее, где-то я уже узнавала в персонажах себя, какие-то герои мне не так нравились, как раньше, но интересно, что симпатию к персонажу Зои Монроз я пронесла сквозь года, это не поменялось.

Ваша героиня Зоя Монроз — возлюбленная главного героя — авантюрная дама, фам-фаталь. Какие черты характера вы хотите раскрыть в своей героине?

Если не говорить про тот шарм, который в ней есть, и женскую силу, поражающую каждого, кто с ней соприкасается, то прежде всего мне хотелось, чтобы Зоя все-таки осталась человеком. Мы очень внимательно с режиссером спектакля Владимиром Николаевичем Драгуновым искали места, как зритель может это увидеть. У каждого человека есть история, почему он таким стал, что его побуждает поступать так или иначе. И Зоя не исключение.

Какие отношения связывают вашу героиню с Петром Гариным?

Если кратко — романтические. На самом деле это два одержимых человека, которых объединила одна сумасшедшая идея. Они как бензин и огонь, которые только разжигают друг друга. Но все же это люди, которые ради идеи готовы умереть. Это главное.

Какие сцены спектакля с главным героем кажутся вам наиболее эмоционально насыщенными?

Лично мне безумно нравится сцена, где Гарин (Андрей Чернышов) показывает Зое гиперболоид. Это тот самый момент, где в них истинно пробуждается безумие. Когда видно, что у людей меняется глаз от того, что у них в руках инструмент, который может уничтожить весь мир. Здесь они сливаются воедино. После этой сцены я говорю: «А с вами не скучно, Гарин». И это высший комплимент, который можно было получить от Зои. И, конечно же, наше страстное танго при первой встрече. Сразу видно, что за ней что-то последует…

Какие внутренние конфликты испытывает ваша героиня?

Это женщина, которая воевала, видела смерть, выживала. Зоя обладает невероятным женским шармом, хитростью и умом, чем постоянно пользуется, но главная ее проблема — скука. Ей все понятно и в Роллинге (Михаил Фоменко), ее любовнике-миллиардере, и в том, что у нее в жизни происходит. И ей нужен адреналин, неизвестность. Зоя — женщина, которой всегда мало. Но, как известно, если такой человек не остановится, закончится все плохо.

В вашем послужном списке немало ролей роковых красавиц, в пушкинской сказке вы играете Царицу, у вас выраженное амплуа героини: а хотели бы сыграть характерную роль?

Конечно. Мне кажется, что это очень интересно. Каково это — соприкоснуться с персонажем Элизы Дулиттл, например? Это же целая вселенная для актрисы. Сколько можно приемов там искать, переходов. 

Я люблю играть разные роли. Недавно повезло, у меня был ввод в спектакль «Собачье сердце» (режиссер — Алексей Владимирович Дубровский), где я сыграла небольшую характерную роль. Получила огромное удовольствие, было очень весело.

Вы посвятили себя театру, уйдя из большого спорта: как так получилось, не жалеете ли и помогает ли это в актерской профессии?

Не жалею, это точно. Я мастер спорта по спортивным бальным танцам России, думала, что буду заниматься этим всю жизнь. Но, когда у спортсмена в 18 лет карьера заканчивается, казалось бы, перед тобой весь мир, но тебе очень страшно.

Папа и мама в тот момент поняли, что мне нужна помощь и отправили меня на год учиться в New York Film Academy в Нью-Йорке. После чего я сказала, что буду поступать в театральный институт. Я иногда называю себя «случайной актрисой» — смешной термин, но иногда так чувствую!

Из спорта со мной на всю жизнь осталась очень жесткая дисциплина, характер, исполнительность. Наверное, это и помогает, и мешает, но абсолютно точно отличает.

Выбирая перед поступлением в Щепкинское училище, вы отказались от шанса учиться в Щукинском и ВГИКе, хотя тоже туда прошли конкурс. Почему и что для вас Малый театр?

Сложно объяснить, это можно только ощутить.

Когда я зашла в Щепкинское училище, сразу поняла: я дома. Когда впервые увидела своего мастера, Бориса Владимировича Клюева, была сражена наповал его энергией и силой. Чувствовала, что хочу учиться именно в этом институте, именно у Клюева. После ухода из жизни Бориса Владимировича нас взял под крыло Владимир Николаевич Драгунов. Мы были очень напуганы, но, первый раз поговорив, поняла, что все будет хорошо. 

Планируете ли совмещать с кинокарьерой?

Мне кажется, что актер абсолютно счастлив, когда он полноценно востребован. Хочу, жду, готова. 

ВИН-ВИН раньше воспринимался, скорее, как маркет, а теперь официально становится ярмаркой. Что для вас принципиально меняется в логике проекта с этой сменой статуса?

Дарья Кузнецова: Отличия маркета от ярмарки на самом деле очевидные. В первую очередь это более тщательный и строгий отбор участников и работ, во вторую — отказ от скученности, переполненности как общего пространства ярмарки, так и каждого отдельного стенда. При этом мы, конечно же, ни в коем случае не влияли на выбор, не ограничивали свободу высказываний авторов, лишь консультировали их по экспонированию.

Помимо прочего, мы решили начать большую архитектурную перестройку, которая будет финализирована уже к осеннему выпуску. Пока вы сможете увидеть первые результаты этого ребрендинга в виде новых модульных стендов и минималистичного характера общего дизайна.  

Одно из ваших явных высказываний — призыв смотреть шире живописи и графики, в сторону видео, объектов, фотографии. Почему именно сейчас вам важно смещать внимание аудитории к неконвенциональным медиумам?

Дарья Кузнецова: Это было важно всегда, однако сегодня, когда новые технологии разрабатываются каждый день, а хранение и воспроизведение цифрового контента не вызывает никаких проблем и может быть интегрировано в любое пространство, необходимо окончательно уравнять все медиумы в восприятии коллекционеров. Мы сами периодически поддерживаем молодых художников и покупаем видео, наша коллега Екатерина Карцева (искусствовед, автор канала «Арт-консультант») не выключает на кухонном телевизоре органично расположившиеся среди живописи и графики видео Маши Читаевой. Получается некое подобие стильной развески с аккуратно вписанным движущимся изображением. 

Секция «Сдвиг», посвященная видеоарту, выглядит как отдельное кураторское заявление. Что вы хотите сказать этой секцией и почему именно видеоарт стал для вас точкой расширения ярмарки?

Дарья Кузнецова: Поддержка видеоарта — один из принципов, на которых строится стратегия галереи. Мы поддерживаем концептуальные проекты молодых авторов, у нас у самих в пуле есть видеохудожник Александра Тен, одну из работ которой мы в том числе покажем в секции. Такой «специфический» медиум обычно ассоциируется с институциями, реже — с частными коллекциями и тем более с ярмарками, нам кажется важным дать ему больше внимания среди аудитории коллекционеров. 

Насколько сегодняшняя аудитория, в том числе начинающие коллекционеры, действительно готова покупать более сложные медиумы? Вы чувствуете, что рынок к этому созрел или ярмарка здесь, скорее, работает на опережение?

Дарья Кузнецова: Я чувствую, что надо уже всем перестать бояться собирать что-то сложнее декоративной интерьерной живописи. Речь же не только про то, что это видео, скорее, про то, какой смысл, визуал и воплощение имеет искусство в принципе. Сейчас по понятным причинам люди не хотят иметь дело с «тяжелым», замысловатым, мрачным. Мы же считаем, что искусство, как и жизнь, надо принимать во всех оттенках — счастливую и меланхоличную, изобильную и неприглядную, обыденную и невероятную, жестокую и разумную. 

Карьерный марафон в формате портфолио-ревью — это уже не просто ярмарка, а почти профессиональная инфраструктура для художника. Почему вам показалось важным встроить в событие именно этот образовательный и карьерный слой?

Владислав Духанин: ВИН-ВИН — это ярмарка нового искусства, и мы прекрасно понимаем, как бывает сложно начинающему художнику, и не только ему, на самом деле, сделать первый шаг: бесконечный поток вопросов, новой информации и нехватка коммерческого опыта. Именно поэтому нам было важно встроить в событие портфолио-ревью — это возможность напрямую поговорить и найти в лице старших коллег советника, критика, сподвижника и единомышленника.

Сегодня ярмарка объединяет художников, галереи, объединения, независимые издательства. Как вы выстраиваете разговор между этими разными участниками так, чтобы проект не распадался на несколько параллельных событий?

Владислав Духанин: Общий знаменатель — это молодое искусство и желание его поддержать. Художник, галерея, издательство существуют в одной экосистеме, просто на разных ее уровнях — и контекст искусства уже сам по себе делает большую часть работы за нас. Наша задача — выстроить пространство так, чтобы между участниками возникал естественный разговор, а не конкуренция за внимание зрителя: отсюда и отказ от скученности, новые модульные стенды, минималистичный общий дизайн — все это создает среду, в которой разные участники существуют рядом. Портфолио-ревью и кураторские секции добавляют точки пересечения, где этот разговор становится уже совсем конкретным.

Если после этих двух дней зритель должен унести с собой одну новую мысль о молодом современном искусстве, какой вы бы хотели, чтобы она была?

Владислав Духанин: Девиз нашей галереи с самого начала ее существования: искусство должно вызывать внутренний сдвиг в восприятии нами окружающего мира, наших ожиданий о том, как вообще возможно посмотреть на реальность и составляющие ее феномены. В своей собственной выставочной деятельности мы стараемся показывать искусство, которое, на наш взгляд, вызывает такие эмоции. Именно поэтому в новом выпуске ВИН-ВИНа мы решили сделать фокус на экспериментальности. Мы хотим, чтобы посетители ярмарки убедились, что молодое искусство, еще не успевшее ограничить себя коммерческой рамкой, имеет максимальный потенциал удивить новым аутентичным взглядом художника не только на актуальные социокультурные феномены, но и на вечные темы.

Фотографии предоставлены организаторами

«Какой может быть поэзия» — спектакль-урок, что это за жанр и нужно ли зрителям «пугаться» серьезной приставки «урок»?

Хочется сказать, что пугаться вообще ничего не стоит. Особенно в театре. Что за жанр? Посмотрим на премьере — и для нас, авторов спектакля, и для зрителей — это эксперимент. На репетициях мы называем его скорее «спектакль-лекция». Предположу, что пугающая серьезность и скука возникают, если воображать в роли лектора умудренного, тяжеловесного, бубнящего старца. В нашем случае Егора Зайцева (лектора) сложно уличить в подобном; а также в отсутствии иронии по отношению к предмету разговора. 

Реальный учитель и поэт Егор Зайцев будет в центре сюжета спектакля, он же автор пьесы. Насколько это будет моноспектакль или стендап? И насколько работа с непрофессиональным актером — это иной опыт для режиссера, всей структуры спектакля и для восприятия зрителей?

Изначально, придумывая с Егором эскиз, он четко обозначил, что готов выступать лишь в роли лектора, не претендуя на персонажность. Лекционная часть всегда остается в зоне его импровизации, как и на настоящих уроках, что позволяет уйти от вычурной заданности и не «соревноваться» с артистами. В лекцию вмешиваются персонажи-актеры, со своими правилами драматургии, конфликта, способа существования. И лекция начинает идти не по плану…

Для меня скорее бОльшим профессиональным вопросом было не перегрузить нашу историю лишней режиссурой, а оставить простор для автора и самих текстов. Егор — обаятельный человек, он свободен в живом взаимодействии; а актеры Даша Ворохобко и Валера Степанов, чутко ощущая жанр, являются носителями характеров и дополнительных смыслов.

Ваша предыдущая постановка в рамках «Театрального проекта 27» «А если завтра нет» — о подростках, новый спектакль тоже будет рассчитан по большей части на такую аудиторию? И почему, на ваш взгляд, в последние годы появился устойчивый тренд на театр для подростков, где говорят о непростых темах?

Мы ориентируемся по большей части на аудиторию 14–20 лет, но и младшим ребятам для первого столкновения с реальностью поэзии это было бы важно. Для зрителей постарше не менее, потому что тексты, звучащие в спектакле, далеко не самые известные, и разбор их происходит не на принятом школьном уровне. 

Мне кажется, любая тема может стать непростой, если отнестись к ней вдумчиво и нетривиально. А то, что на подростков обратили внимание как на «настоящих людей» (только юных) и дали им право сталкиваться со «взрослыми» проблемами (как это и происходит на самом деле в жизни), — круто и важно. Говорить с подростками надо наравне, не принижая их ума и достоинства.

Вы учились у Юрия Бутусова, на его первом и последнем курсе в ГИТИСе, что бы вы отметили из уроков мастера, что вам по-настоящему помогает в профессии?

Что главное в театре — содержание. Что нельзя успокаиваться. Что человеческая жизнь — высшая ценность. Что чувство шире мысли и нужно действовать на него. Что театр — территория свободы и живого диалога. 

И что нельзя направлять на артиста слишком мало света, иначе он думает, что его не видно и начинает хуже играть.

В театральной среде традиционно считается, что обычно в режиссуру, как в суровую профессию, идут мужчины. Сегодня появилось целое поколение женщин-режиссеров, и даже не одно. Сложно ли вам в гендерной конкуренции?

Удивляться тому, что режиссурой успешно занимаются женщины, — уже довольно скучное и унылое занятие. Профессия действительно сурова, однако я не замечала в жизни, чтобы женщины уступали мужчинам в стойкости силе и упорстве. Гендерной конкуренции никакой не ощущаю, когда профессионально делаешь свое дело, никому и в голову не придет хмыкнуть, что ты барышня. Ну а если захотят придраться или принизить, гендер будет лишь одним из способов, коих много. Я горда поколением юных, упрямых, талантливейших, стойких режиссерок, художниц, художниц по свету, технологов и так далее. Ужасно люблю работать с девушками: их тихому упорству, въедливости и терпению позавидовали бы многие мужчины-профессионалы.

Фото обложки: Владимир Постнов