Впервые саратовская школа представлена настолько цельно и масштабно, почему так редко о ней вспоминают?
Ксения Гусева: Хотя Москву всегда рассматривают как политический и художественный центр, мы построили выставку наоборот: увидели Москву как пространство, через которое можно подсветить уникальность региональных школ. Такие явления-самородки Музей Москвы стремится показать в каждом из своих крупных проектов, и мы надеемся, что после нашей выставки саратовская школа останется в памяти зрителей надолго.
Какие неожиданные открытия ждут зрителей этой выставки?
Надежда Плунгян: Я думаю, что открытием для зрителя будет прежде всего сама саратовская школа. Крупной выставки, которая бы обобщала это явление именно на советском материале, до сих пор не было. Нежные и глубокие пейзажи 1930-х годов, написанные учениками символистов, открываются зрителю уже в первом зале и меняют наши представления о советском искусстве первой половины века — выясняется, что его история известна еще очень фрагментарно.
Надежда Плунгян (слева) и Ксения Гусева (справа)
Как на выставке сопоставлены известные имена (Петров-Водкин, Борисов-Мусатов, Сарьян) и менее известные (Карёв, Уткин, Юстицкий)? Перекрывают ли мастера друг друга?
Надежда Плунгян: Объединить имена первого ряда и совсем неизвестных художников — трудная экспозиционная и научная задача: крупные музеи пока стараются ее избегать, а нас она увлекает. Мы с Ксенией в своих проектах намеренно дополняем и обогащаем историю искусства новыми слоями, чтобы время выглядело выпуклым и наглядным для самых юных зрителей. В этом смысле никакая информация не перекрывает другую и не спорит с другой. А можно ответить на этот вопрос и иначе: все мастера, и крупные и малые, представлены на выставке малоизвестными вещами. Например, на выставке довольно много работ Мартироса Сарьяна 1940-х годов. Как и конец 1930-х, 1940-е пока мало исследованы в истории советской живописи. Нам кажется, что мы все знаем, что это в первую очередь патриотические плакаты и большие исторические картины, но «Волга, Москва, Нева» в этом плане заставит вас удивиться.
Выставка становится продолжением серии проектов Музея Москвы «ВХУТЕМАС 100. Школа авангарда» и «Москвичка. Женщины советской столицы 1920–1930-х», как выстраивается этот концептуальный мостик?
Ксения Гусева: Действительно, эта серия выставок представляет собой единый большой проект. Хотя по темам они как будто не связаны между собой, на самом деле пересечений много. Есть буквальные (имена художников, писателей, поэтов или конкретные произведения искусства). Бывало, что одно наследие распределялось тематически по разным выставкам, как в случае Людмилы Маяковской: на выставке «ВХУТЕМАС-100» она фигурировала как преподаватель, на выставке «Москвичка» мы показали ее как новый тип художника-инженера на производстве. Или Александра Кольцова-Бычкова, героиня «Москвички»: ей и ее мужу скульптору Сергею Кольцову я посвятила выставку «Между Парижем и Москвой».
Важно, что такой подход предлагает взглянуть шире искусствоведческих позиций. Мы говорим не только об авторах, но и об институциях, и об исторических событиях, рассказываем о художественно-технических центрах. «ВХУТЕМАС-100» и «Дом моделей» — это выставки, посвященные важным институциональным структурам, которые определили развитие искусства и дизайна в СССР.
Главный образ выставки — разговор трех рек, зрительский маршрут напоминает речное путешествие, как возникла эта сквозная тема? Сразу ли появилась такая кураторская объединяющая идея?
Ксения Гусева: «Волга, Москва, Нева» проходит на новой площадке для Музея Москвы. «Рабочий и колхозница» — павильон со сложной архитектурой, которая сразу диктует куратору и архитектору определенные условия. Когда мы в первый раз оказались в этом павильоне, то, пройдя сквозь все этажи по пандусу, мы поняли, что важно включить паузы, промежутки с панорамными окнами, перилами в общий нарратив всей экспозиции. Нас вдохновили и массивные пожарные люки, и стрелочки «выход». Все это напомнило эстетику теплохода, где есть палубы, с которых вы созерцаете пейзаж, но вас окружает масса утилитарных элементов (спасательные круги, канаты, шлюпки, знаки), которые по правилам теплохода нельзя ни в коем случае закрывать.
Это был первый импульс. А второй был уже связан с научной задачей несколько по-другому представить наследие художников символизма. Безусловно, голубые лазурные оттенки ассоциируются с мастерами «Голубой розы», но при этом они несут в себе мистическое, иррациональное, фантазийное содержание. Нам же, наоборот, хотелось спустить эту планку до чего-то жизненного и обозначить важность среды, которая окружала наших художников. Проследив их творческий и жизненный путь, мы обнаружили, что на самом деле они действительно прошли буквально той же дорогой, которую мы предлагаем нашим зрителям, — от Нижней Волги вверх к Московскому каналу и дальше на север, к Неве. Каждый из художников «осел» на разных станциях движения этого теплохода, а объединяющим элементом стал образ реки. И именно эта близость к воде как будто бы стала их инструментом вдохновения.
Сегодня XX век в русском искусстве значительно переосмыслен и продолжает переосмысляться. Почему мы еще до сих пор сильно подвержены укоренившемуся стереотипу, что все советское искусство середины века было связано исключительно с монументальной пропагандой?
Надежда Плунгян: Это не совсем стереотип. Монументально-декоративный ансамбль действительно был оригинальной разработкой и завоеванием советских художников, и, как показали Всемирные выставки, он отличался от программы ар-деко в Европе. Но мало кто задумывается о его корнях, восходящих к символистской группе «Голубая Роза». Об этом в том числе и рассказывает выставка. Мне даже нравится, что она находится в павильоне «Рабочий и колхозница». Ведь Вера Мухина была участницей группы «Четыре искусства», основанной Кузнецовым. Члены этой группы, среди которых было сильное саратовское ядро, и стали изобретателями нового взаимодействия скульптуры, живописи, архитектуры и графики — фундамента советского искусства послевоенных лет.
На выставке объединились коллекции 14 федеральных музеев. Насколько сложно сегодня собирать в масштабный экспозиционный проект русский авангард, который в свое время был распределен во все региональные музеи по крупицам?
Ксения Гусева: Если авангард — это кубофутуризм, то в Саратове он, скорее, не прижился. На выставке есть камерный зал, посвященный СВОМАСу, Свободным мастерским, где преподаватели со своими учениками экспериментировали с модными течениями в искусстве. Небольшое количество произведений в нем свидетельствует, что для наших героев увлечение беспредметным искусством было коротким, словно вспышка. Они отреагировали на столичные увлечения, но не подхватили их.
Но мы действительно собирали предметы по 14 музеям. Отобрать и привезти, отреставрировать эти работы — большой труд, как исследовательский, так и логистический — не только со стороны нашего музея, но и со стороны музеев-партнеров, которые пошли навстречу, понимая важность показа такого явления, как саратовская школа. Мне кажется символичным, что сегодня, как и 100 лет назад на выставке группы «Четыре искусства», именно Москва предлагает единую платформу художникам из разных городов, позволяет саратовской школе действовать и заявить о себе в большом масштабе. Москва может позволить себе объединить фонды различных региональных музеев, чтобы провозгласить действительную значимость этих школ, этих художников, не теряя при этом диалога со столицей. Хотелось бы, чтобы и дальше такие диалоги расширялись, создавая новую полицентричную карту творческих очагов по всей стране.
Все фотографии предоставлены организаторами выставки
