В Москву Михаил Булгаков переехал из Киева осенью 1921 года. Это был далеко не первый его визит в столицу. Например, еще в 1917 году он гостил в Москве у дяди, известного гинеколога Николая Покровского, которого позже выведет в «Собачьем сердце» под именем Преображенского. Но в 1921-м это был именно переезд — с маленьким чемоданчиком бумаг и минимумом остальных вещей. За плечами — ссора с матерью и брошенная медицинская карьера. Он твердо решил быть профессиональным писателем.
Въехал я в Москву ночью. Это было в конце сентября 1921-го года. По гроб моей жизни не забуду ослепительного фонаря на Брянском вокзале и двух фонарей на Дорогомиловском мосту, указывающих путь в родную столицу. Ибо, что бы ни происходило, что бы вы ни говорили, Москва — мать, Москва — родной город. Итак, первая панорама: глыба мрака и три огня.
Михаил Булгаков«Сорок сороков»
Первое место работы Булгакова в Москве — секретарь ЛИТО (литературного отдела) Наркомата просвещения, который располагался в знаменитом доходном доме страхового общества «Россия» на Сретенском бульваре. Должность совершенно не творческая, зато дающая какой-никакой заработок и статус служащего.
Однако работа в ЛИТО продолжалась всего 2 месяца — с 1 октября по 1 декабря 1921 года, после чего отдел упразднили. С тех пор Булгаков не питал никаких добрых чувств к тому, кто подписал приказ о сокращении, — наркому просвещения Анатолию Луначарскому.
В дверь просунулась бабья голова в платке и буркнула:
— Которые тут? Распишитесь.
Я расписался.
В бумаге было:
С такого-то числа Лито ликвидируется.
...Как капитан с корабля, я сошел последним. <...> Потушил лампу собственноручно и вышел. И немедленно с неба повалил снег. <...> В дни сокращений и такой погоды Москва ужасна. Да-с, это было сокращение.
Михаил Булгаков
Инфостиль по-булгаковски
Начало 1922 года было ужасным, порой доходило до самого настоящего голода. Иногда появлялись надежды на постоянную работу — зимой, скажем, писатель устроился в частную газету «Торгово-промышленный вестник», которая также быстро закрылась. К весне, однако, Булгаков приобрел первого устойчивого «заказчика»: он начал сотрудничать, пусть и внештатно, с газетой «Рабочий» (позже — «Рабочая газета», выходила с 1922 по 1932 год). «Есть надежда... в газете "Рабочий"», — записал Булгаков в дневнике в феврале 1922-го.
От авторов в «Рабочем» хотели типично газетных информационных заметок-корреспонденций — Булгаков без труда освоил это, хотя, конечно, не был счастлив такой работой. Впрочем, именно «Рабочий» направлял писателя в многочисленные командировки на заводы и фабрики — и, будь Михаил Афанасьевич приверженцем реализма, это стало бы для него неисчерпаемым источником материала. А так — просто помогало еще лучше узнать людей.
Одновременно Булгаков начинает сотрудничать — также как репортер — с изданием «Накануне», которое выпускалось в Берлине кругом
Здесь Булгаков пишет уже полноценно художественные очерки — такие как «Комаровское дело», посвященное суду над серийным убийцей Комаровым. Получился, между прочим, один из эталонных для того времени криминальных репортажей, который и сейчас отлично читается.
...Никакого желания нет писать уголовный фельетон, уверяю читателя, но нет возможности заняться ничем другим, потому что сегодня неотступно целый день сидит в голове желание все-таки этого Комарова понять.
Он, оказывается, рогожи специальные имел, на эти рогожи спускал из трупов кровь (чтобы мешков не марать и саней); когда позволили средства, для этой же цели купил оцинкованное корыто. Убивал аккуратно и необычайно хозяйственно: всегда одним и тем же приемом, одним молотком по темени, без шума и спешки, в тихом разговоре (убитые все и были эти интересовавшиеся лошадьми люди. Он предлагал им на конной свою лошадь и приглашал их для переговоров на квартиру) наедине, без всяких сообщников, услав жену и детей.
Так бьют скотину. Без сожаления, но и без всякой ненависти. Выгоду имел, но не фантастически большую. У покупателя в кармане была приблизительно стоимость лошади. Никаких богатств у него в наволочках не оказалось, но он пил и ел на эти деньги и семью содержал. Имел как бы убойный завод у себя.
Вне этого был обыкновенным плохим человеком, каких миллионы. И жену, и детей бил и пьянствовал, но по праздникам приглашал к себе священников, те служили у него, он их угощал вином. Вообще был богомольный, тяжелого характера человек.
Репортеры, фельетонисты, обыватели щеголяли две недели словом «человек-зверь». Слово унылое, бессодержательное, ничего не объясняющее. И настолько выявлялась эта мясная хозяйственность в убийствах, что для меня лично она сразу убила все эти несуществующие «зверства», и утвердилась у меня другая формула: «И не зверь, но и ни в коем случае не человек».
Никак нельзя назвать человеком Комарова, как нельзя назвать часами одну луковицу, из которой вынут механизм.
Михаил Булгаков
Плавильный «Гудок»
Третьим и главным рабочим местом Булгакова в 1922 году стала газета «Гудок», куда его привел знакомый по ЛИТО Арон Эрлих. Первоначально писатель был обработчиком, а по-нынешнему, рерайтером, статей
Газета железнодорожников «Гудок», основанная
В «Гудке» собралась компания молодых литераторов, которые впоследствии стали, смею сказать, знаменитыми писателями, авторами таких произведений, как «Белая гвардия», «Дни Турбиных», «Три толстяка», «Зависть», «Двенадцать стульев», «Роковые яйца», «Дьяволиада», «Растратчики», «Мастер и Маргарита» и много, много других. Эти книги писались по вечерам и по ночам, в то время как днем авторы их сидели за столами в редакционной комнате и быстро строчили на полосках газетного срыва статьи, заметки, маленькие фельетоны, стихи, политические памфлеты, обрабатывали читательские письма и, наконец, составляли счета за проделанную работу.
Каждый такой счет должна была подписать заведующая финансовым отделом, старая большевичка из ленинской гвардии еще времен «Искры». Эта толстая пожилая дама в вязаной кофте с оторванной нижней пуговицей, с добрым, но измученным финансовыми заботами лицом и юмористической, почти гоголевской фамилией брала счет, пристально его рассматривала и чесала поседевшую голову кончиком ручки, причем глаза ее делались грустными, как у жертвенного животного, назначенного на заклание.
– Неужели все это вы умудрились настрочить за одну неделю? – спрашивала она, и в этой фразе как бы слышался осторожный вопрос: не приписали ли вы в своем счете что нибудь лишнего?
Затем она тяжело вздыхала, отчего ее обширная грудь еще больше надувалась, и, обтерев перо о юбку, макала его в чернильницу и писала на счете сбоку слово «выдать».
Автор брал счет и собирался поскорее покинуть кабинет, но она останавливала его и добрым голосом огорченной матери спрашивала:
– Послушайте, ну на что вам столько денег? Куда вы их деваете?
Валентин Катаев
Булгаковские статьи в «Гудке» выходили под разнообразными псевдонимами, среди которых один (в двух вариантах) особенно интересен. Это «Герасим Петрович Ухов», или, еще более откровенно, «Г. П. Ухов». Явная отсылка к ГПУ (тогдашнее название главной советской спецслужбы) появляется, например, в подписях к репортажам «Беспокойная поездка» и «Тайны Мадридского двора» — оба о беспорядке и мелком жульничестве в разных железнодорожных управлениях.
Правда ли, что Булгаков придумал Остапа Бендера и написал «Двенадцать стульев»
В итоге — «на безрыбье» — именно в «Гудке» собрались к середине 1920-х годов практически лучшие перья Москвы. Булгаков, по воспоминаниям Катаева, где он фигурирует под именем «синеглазого», выделялся среди них своими консервативными убеждениями и вкусами: он, в отличие от коллег, никогда не был прогрессистом.
В области искусств для нас существовало только два авторитета: Командор и Мейерхольд.
Ну, может быть, еще Татлин, конструктор легендарной «башни Татлина», о которой говорили все, считая ее чудом ультрасовременной архитектуры.
Синеглазый же, наоборот, был весьма консервативен, глубоко уважал все признанные дореволюционные авторитеты, терпеть не мог Командора, Мейерхольда и Татлина и никогда не позволял себе, как любил выражаться ключик, «колебать мировые струны». А мы эти самые мировые струны колебали беспрерывно, низвергали авторитеты, не считались ни с какими общепринятыми истинами, что весьма коробило синеглазого, и он строго нас за это отчитывал, что, впрочем, не мешало нашей дружбе.
Валентин Катаев
Михаил Булгаков некоторое время работал буквально в одной комнате с Ильфом и Петровым — как фельетонист и обработчик. А уже в наше время, в 2013 году, литературовед Ирина Амлински выпустила книгу, в которой утверждает, что именно Булгаков является настоящим автором «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка». Основной довод прост: Ильф и Петров написали всего два блестящих романа, больше в их творчестве нет сравнимых по уровню произведений.
Фото: Eleazar Langman / Wikipedia
Эта теория стала довольно популярной, однако доводы Амлински не выдерживают критики: опубликованные еще в 1980-х годов записные книжки Ильфа и Петрова демонстрируют процесс работы над романами, а математический анализ языка Булгакова показывает его отличия от языка дилогии об Остапе Бендере. Наконец, для Булгакова, человека правых убеждений, было бы странно писать такую сатиру на дворянство и духовенство, которым в других романах он сопереживает.
Почему Булгаков ушел из журналистики
До 1925 года Михаил Булгаков был профессиональным газетчиком. Но это никогда не приносило ему удовольствия. В большинстве его дневниковых записей за эти годы можно прочитать жалобы на «проклятый «Гудок»», крадущий время его жизни и не дающий писать настоящие вещи.
Жизнь идет по-прежнему сумбурная, быстрая, кошмарная. К сожалению, я трачу много денег на выпивки. Сотрудники «Гудка» пьют много. Сегодня опять пиво.
Роман из-за работы в «Гудке», отнимающей лучшую часть дня, почти не подвигается.
Из дневника Михаила Булгакова25.06.1923 г.
Фото: Eleazar Langman / Wikipedia
Я каждый день ухожу на службу в этот свой «Гудок» и убиваю в нем совершенно безнадежно свой день.
Жизнь складывается так, что денег мало, живу я, как и всегда, выше моих скромных средств. Пьешь и ешь много и хорошо, но на покупки вещей не хватает. Без проклятого пойла — пива — не обходится ни один день.
Из дневника Михаила Булгакова3.09.1923 г.
Наконец, в начале 1925 года писателя начинает всерьез «воротить» от газетной работы, он чувствует, что больше не может:
Сегодня в «Гудке» в первый раз с ужасом почувствовал, что я писать фельетонов больше не могу. Физически не могу. Это надругательство надо мной и над физиологией.
Из дневника Михаила Булгакова5.01.1925 г.
Фото: Eleazar Langman / Wikipedia
Как раз в это время писатель смог позволить себе испытывать эти эмоции: его настоящие произведения — сначала «Записки на манжетах», затем «Белую гвардию» — начали печатать. А вскоре появились и более серьезные — театральные — гонорары за «Дни Турбиных» (1926) и «Зойкину квартиру» (1928). Кончилась бедность, а с ней и необходимость зарабатывать журналистикой. Расставание с газетами было незаметным. Печали от этого Булгаков явно не испытывал.
Фото обложки: репродукция Алексея Антонова / Фотохроника ТАСС
