Как кризис в Ормузском проливе заставил страны Глобального Юга обратить внимание на свой флот
До войны США и Ирана через Ормузский пролив ежедневно проходило порядка 25% мировой морской торговли нефтью и 20% сжиженного газа. После начала вооруженного конфликта Тегеран объявил пролив закрытым. К концу апреля в Персидском заливе оказались заблокированы около 20 тыс. моряков и 2 тыс. судов, а нефть Brent впервые за четыре года превысила отметку в $100 за баррель.
Иран угрожал закрыть пролив в 2011–2012 годах на фоне американских санкций и в 2018-м после выхода США из ядерной сделки, но дальше слов дело не шло. Кризис 2026 года стал для мировой торговли переломным. Страна доказала, что закрытие крупного торгового коридора силой является реализуемым сценарием. Для десятков государств, чья экономика зависит от аналогичных морских путей, это стало сигналом для действий.
Так, уже в апреле 2026 года в Юго-Восточной Азии обострился спор между Сингапуром и Малайзией из-за Малаккского пролива. В июле йеменские хуситы объявили морскую блокаду Саудовской Аравии, поставив под угрозу судоходство в Баб-эль-Мандебском проливе и Суэцком канале, связывающих Средиземное море с Индийским океаном через Красное море. Ко всему этому стоит добавить споры вокруг принадлежности вод Южно-Китайского моря и получить глобальную морскую «пороховую бочку».
Почему Турция, Бразилия, Индия, Египет, Пакистан и другие страны развивают свой военно-морской флот
У большинства стран Глобального Юга, которые сегодня вкладываются в кораблестроение, есть свой аналог Ормузского пролива.
Для Египта им стал Суэцкий канал: он дает стране до 2% ВВП и на протяжении истории был ее главным источником твердой валюты. Когда с конца 2023 года хуситы начали бить по судам в Красном море, трафик через канал обвалился более чем наполовину, а к маю 2026 года президент Абдель Фаттах ас-Сиси оценил совокупные потери бюджета страны в $10 млрд. Для защиты маршрута Каир решил сделать ставку на подлодки и морские дроны, способные патрулировать подходы к каналу.
Турция контролирует проливы Босфор и Дарданеллы, через которые проходит вся торговля причерноморских стран. Но турецкую военно-морскую программу скорее подстегивает спор о том, кому принадлежит море вокруг проливов. С 2006 года Анкара продвигает доктрину «Голубая родина», по которой турецкие территориальные претензии в Эгейском и Восточном Средиземноморье распространяются на территориальные воды Греции и Кипра. Спор за газовые месторождения на шельфе объясняет, зачем Турции одновременно авианосец, эсминцы TF-2000 и десятки корветов.
Индонезия сама контролирует Малаккский, Сундский и Ломбокский проливы, через которые идет значительная часть торговли Восточной Азии. Удержать торговые маршруты под собственным контролем на фоне растущего внимания к ним со стороны Китая и США без собственных военно-морских сил вряд ли выйдет.
Филиппины и Вьетнам защищаются от Китая, чьи корабли береговой охраны годами теснят их в Южно-Китайском море у спорных отмелей и архипелагов. Так, 10 августа 2026 года Вьетнам заложил на верфи в Дананге первый противолодочный фрегат собственной разработки.
Фото: People's Army of Vietnam
Военно-морская программа Индии строится вокруг идеи, что Нью-Дели должен быть способен защищать морские подступы к своим берегам и проецировать присутствие вдоль всего Индийского океана для сдерживания Китая и Пакистана. К 2035 году страна рассчитывает довести военно-морскую группировку до 175 вымпелов.
Пакистан, напротив, строит флот (прежде всего подводный) как средство сдерживания более крупных индийских ВМС в Аравийском море и защиты своих портов. В апреле 2026-го на воду спущена первая из восьми подлодок Hangor, построенная на китайских верфях.
Алжир наращивает подводные силы на фоне негласного соперничества с Марокко в западной части Средиземного моря.
Бразилия защищает экономическую зону площадью 3,6 млн кв. км (так называемую «Голубую Амазонию») с шельфовыми месторождениями нефти. Ради нее страна построила с помощью Франции завод по производству подводных лодок. 3 из 4 дизель-электрических субмарин типа Scorpène уже переданы флоту, а к 2036–2037 годам страна планирует спустить на воду первую атомную подлодку собственной постройки.
Фото: Naval News
Что тренды кораблестроения Глобального Юга говорят о новом морском порядке
Важно понимать, что почти все перечисленные программы начались не в 2026 году. Бразильская PROSUB работает с 2008 года, турецкая MİLGEM запущена в 2000-х, а пакистанский контракт на подлодки Hangor подписан с Китаем еще в 2015 году. Ормузский кризис не создал тренд, но придал ему импульс. Так, Индия в 2026 году примет на вооружение рекордные 19 кораблей за год против обычных 10–14, а турецкие верфи одновременно строят 31 корабль, что вдвое больше, чем еще несколько лет назад.
В центре военно-морского строительства большинства стран не стоит задача проецировать силу за пределы своего региона по примеру США. Напротив, государствам важнее защитить рыболовные зоны, шельфовые месторождения и бороться с пиратством.
Отсюда массовое строительство относительно недорогих патрульных кораблей, корветов, а также дизель-электрических подлодок. Такая субмарина стоит на порядок дешевле авианосной группы, но заставит вражеские корабли действовать с оглядкой. Неслучайно подводный дизельный флот в военной литературе называют «оружием бедных». Пример Ирана и его «москитного флота» из небольших катеров и дронов, которые сумели остановить судоходство в Ормузском проливе, лишь подтвердил эффективность небольших судов в боевых действиях.
Страны Юга все реже покупают готовые корабли и все чаще локализуют производство. Обычно первый корабль серии возводится у поставщика, а последующие – на местных верфях. По этой модели Индонезия строит британские фрегаты Arrowhead 140, Бразилия – немецкие фрегаты Tamandaré. В результате вскоре на Глобальном Юге появится собственная, куда менее централизованная система военно-морского снабжения.
Фото обложки: Zuma / TASS
