Федор Вяземский

Пахучие испарения 

Несмотря на то что многие годы в обществе доминирует визуальный код, запах всегда был где-то рядом. «Сложно «отклеить» запах от всего остального. Он очень плотно завязан на представлениях о лекарствах, о медицине, о присутствии других людей — привлекательных или опасных. В каком-то смысле раньше запах воспринимался куда более вещественным, чем мы воображаем его сейчас», — говорит кандидат исторических наук, научный сотрудник факультета антропологии Европейского университета в Санкт-Петербурге Мария Пироговская. 

Социологи, антропологи и культурологи обратились к феномену запаха в конце 1970-х – начале 1980-х. Французский ученый Ален Карбен одним из первых начал изучать ольфакторный (т.е. связанный с запахами) городской пейзаж XIX века. В своей книге «Миазм и Нарцисс» он отмечал, что запахи недооценены историками, хотя являются ценным материалом для изучения прошлого. 

В натурфилософии и медицине запах исследовался намного раньше: «Размышление о том, что с людьми делают запахи, как они устроены, укоренено в античной медицинской парадигме. Почему? В древнегреческой медицине существовала особая гипотеза о происхождении эпидемий. Позднее она получила название теории миазмов. Когда мы читаем у Гиппократа рассуждение о влиянии испарений и воздуха на здоровье человека, речь идет о «миазмах». То есть греки себе представляли болезни как передающиеся по воздуху или связанные с нехорошими испарениями. Миазм — это запах, пар, пелена, которую можно опознать по другой плотности воздуха», — объясняет Пироговская. 

Отсюда возникает теория о запахах и их свойствах, на которой базируются все последующие исследования медиков и парфюмеров. Так, например, духи в Средние века использовали не столько для устранения вони, сколько для очищения тела и воздуха вокруг. Воды боялись как огня!

Стабильный запах и вкус

Революция в мире запахов, о которой сегодня принято говорить в связи с развитием аромаиндустрии, на самом деле произошла еще в XIX веке. Производство анилиновых красителей — для ярких и нарядных платьев — идет в одном ряду с изобретением отдушек, которые позволили перезапустить парфюмерную индустрию. Ароматическая молекула с тех пор отвечает и за производство дешевого душистого мыла, и за французские духи, доступные в прошлом только аристократии. 

С приходом новой эры «дезодорированного общества» агрессивный маркетинг практически вынуждает людей покупать дезодоранты, аромасвечи и духи, маскирующие неприятные запахи. С этого момента запах превращается в мощный инструмент для целых индустрий: на производствах пищевой промышленности, бытовой химии и парфюмерии и даже в сфере розничной торговли. 

Ни одна клубничина не пострадала 

Сегодня запах формирует для нас привычную картину мира, в которой аромат клубничного йогурта без единой ягоды в составе — абсолютная норма; ни одна клубничина при производстве не пострадала. За эту новую норму сегодня отвечает целое направление специалистов — флейвористы. Благодаря им в пищевой индустрии не только улучшились свойства натуральных продуктов, но и появились новые. 

«Без ароматики на рынке никогда бы не появилась Coca-Cola или жевательные резинки, — говорит Егор Войтиков, технолог-разработчик пищевых ароматизаторов ГК «Союзснаб». — Вообще, вопреки предубеждению, флейвористика не ставит собой целью замаскировать низкокачественные ингредиенты или плохой запах. Главная цель ароматики — сделать для потребителей вкус более ярким и приятным. Это дешево и расширяет вкусовой опыт. Еще лет 70 назад клубнику зимой, например, нельзя было достать. На помощь пришла ароматика». 

Все по науке 

Ароматизируют и целые продуктовые отделы, магазины, офисы. Но это уже другая история. Аромамаркетинг стимулирует клиентов покупать больше, а сотрудников — работать усерднее. 

Есть совсем простые приемы аромамаркетинга, когда даже не нужны особые ухищрения. Так, свежий хлеб в супермаркетах выпекают, кроме всего прочего, чтобы в торговых залах аппетитно пахло для увеличения продаж, а кофемашины выносят в зал кофеен, чтобы аромат молотого зерна создавал атмосферу уюта и усиливал аппетит. Гудящий в кафе аппарат, конечно, ставит нас перед проблемой шумового загрязнения, но для маркетологов это не всегда приоритет. 

Вообще, способность запаха создать человеку определенное настроение отмечают даже писатели. «Феноменом Пруста» в литературе называется путешествие в прошлое, навеянное каким-то ароматом. Он описан в романе «По направлению к Свану», когда рассказчик приходит в гости к матери и угощается бисквитным печеньем «мадлен». 

У этого явления есть и научное объяснение. «Оно обусловлено строением головного мозга человека: обонятельный анализатор является частью лимбической системы и напрямую связан с миндалевидным телом (амигдалой) и гиппокампом. Амигдала участвует в формировании эмоций и придает информации эмоциональную окраску. Гиппокамп отвечает за память: в этой зоне мозга формируется кратковременная память, которая затем превращается в долговременную», — рассказывает изданию парфюмер, ольфакторный эксперт и основатель парфюмерной студии Дария Фессалоника.

На службе у торговли

Все это становится бизнес-инструментом для целого рынка аромауслуг. К примеру, в офисах французской туристической компании Havas распыляют запахи мест — аромат тропических зарослей и нагретого песка, — в которые хотели бы отправиться клиенты, подталкивая их к совершению покупки. А косметический концерн Shiseido уже не один год поставляет для заказчиков пакет комплексной ароматизации офисных помещений, чтобы повышать производительность сотрудников: утром на рабочем месте пахнет цитрусовыми — для бодрости, днем — нежными цветочными ароматами (они позволяют лучше концентрировать внимание), а к концу дня начинает пахнуть кипарисом, цитрусовыми и эвкалиптом — для поддержания рабочего настроя.

Попытки искусственной стимуляции работы мозга вызывают некоторое опасение за безопасность людей, но о действии, схожем с гипнозом, речи не идет, успокаивает Дария Фессалоника: «Запах не может заставить вас принять решение против собственной воли, он лишь дает направление мысли, позволяет задуматься, прислушаться, вызывает воспоминания и чувства.

И даже если бы запахи имели «насильственную» мощность, равную силе гипноза, невозможно было бы создать аромат, который «подчиняет» всех, ведь восприятие каждого человека и его реакция на конкретный запах всегда индивидуальны».

Эти реакции сложно пока предугадать и вычислить, и ровно поэтому модерировать их не получится даже при большом желании. «Никакого секретного эффекта от запаха, сравнимого с тем, как это бывает у животных, у нас не происходит. У животных какие-то запахи вызывают, например, активное половое поведение, у млекопитающих для этого есть целый отдельный орган в носу — якобсонов орган, — но у людей он редуцирован», — также поясняет физиолог Антон Захаров. 

Серый кардинал

За огромной индустрией ароматов стоят парфюмеры. Их профессия слишком романтизирована, но, по сути, мало отличается от флейвористики. Все они работают с одними и теми же компонентами. Специалист крупных парфюмерных корпораций создает композиции в равной степени как для духов, так и для химических отдушек (кремов, шампуней, порошков). 

Например, создательница культового парфюма White Linen от Estee Lauder и вице-президент одной из крупнейших в мире парфюмерных компаний International Flavors and Fragrances София Гройсман рассказывала в одном из интервью в 1990-х, что наивысшим признанием своего таланта обязана двум старушкам, от которых учуяла знакомый и приятный запах. Она спросила пожилых дам, какими духами они пользуются. Одна из них ответила: «Дорогая, я не могу позволить себе духи, это кондиционер для белья Downy». Автором этой ароматической композиции была сама Гройсман. 

Сегодня рынок индивидуального парфюма переживает бум в связи с большим интересом к «нише», где главный запрос покупателя — необычные композиции. С 2010-х годов на поле, которое десятилетиями оставалось прерогативой французских парфюмеров, стали появляться и российские духи. 

«Дыша духами и туманами...» 

Пережив расцвет в XIX веке, забвение и перерождение в советское время, школа российской парфюмерии все же умерла на несколько десятилетий. Политический кризис и экономические ограничения ясно показали, что можно и нужно возрождать сразу несколько направлений: виноделие, сыроварение и парфюмерию в том числе. Русские парфюмеры, которые, как и все остальные, могут получить сохранившиеся знания из области парфюмерного искусства только во Франции, сегодня начинают создавать отечественный продукт, за который не стыдно.

«Русские духи — это не духи, которые сделаны для России, это не духи, которые пахнут Москвой или еще чем-то в этом роде. Это духи, которые сделаны русскими. Потому что каждый парфюмер, который создает парфюмерную композицию, использует культурный код, — говорит парфюмер и основатель парфюмерной лаборатории «Проект Парфюмер» Анна Агурина. — Приезжая во Францию, я часто наблюдаю, как на Пасху, например, люди идут в церковь с ветками оливы. У нас вместо этого используют вербу. Вот этот запах вербы не произведет ни один французский парфюмер, потому что он понятия не имеет, что это такое. Притом что его можно послушать, разложить на составляющие. Потому что это не просто запах, это ольфакторный образ, в котором есть и церковь, и дом, где потом стоят эти ветки, и даже еда. Думаю, что потребность на воспроизведение этих культурных кодов стала возникать лет 20 назад».

Цифровое будущее 

В современном мире, где многие вещи переходят в digital, запах кажется единственным, что оцифровать нельзя, и запрос инстаграмеров, которые периодически мечтают о том, чтобы передавалась не только картинка и звук, но и запах, кажется совершенно нереальным. Правда, и здесь нас могут ждать сюрпризы.

Все, что происходит дальше, — это нейронные процессы. «Если можно активировать зоны в голове, которые слышат запах, то можно добиться и того, что человек будет воспринимать запахи без химической реакции. Я сама слышала запахи, когда их не было. Например, во сне», — объясняет Агурина.

В ближайшие годы мы, конечно, вряд ли сможем обонять фото в соцсетях, но, скорее всего, где-то в кабинетах секретной дизайн-лаборатории Google над этим вопросом уже работают специалисты. 

«МН»: В России показатели по вакцинации от коронавируса пока низкие: по данным «Левада-центра», на начало апреля привито только 5% населения. С чем это связано, на ваш взгляд?

Панчин: Мне кажется, есть несколько важных причин. Одна из них — то, что на заре эпидемии по центральным телеканалам выступало очень много «экспертов», рассказывающих, что никакой эпидемии нет, что ковид — болезнь не страшнее обычной простуды и поэтому не нужно паниковать. На фоне такой чрезмерно утешительной риторики, когда одновременно ввели локдаун, а после предложили людям вакцинироваться, неудивительно, что многие отнеслись к проблеме несерьезно. 

Вторая причина в том, что вакцина «Спутник V» изначально подана неудачно. Еще до того, как были опубликованы клинические исследования, правительство начало трубить, что у нас первая в мире зарегистрированная вакцина. И это вызвало у специалистов множество вопросов. Как же вы зарегистрировали вакцину, если до сих пор нет данных клинических исследований? 

Когда они, наконец, появились, люди, разбирающиеся в теме, подтвердили данные, которые вполне убедительно показывают эффективность и безопасность «Спутника». И те, кто следил за наукой, пошли вакцинироваться. А те, кто следили за СМИ, так и остались под впечатлением, что вот зарегистрировали вакцину, а на основании чего — не очень понятно. 

Даже препараты, в которых вообще нет действующего вещества, у нас регистрируют в качестве лекарственных средств. Понятно, что на этом фоне доверие к какому-то отечественному фармацевтическому продукту крайне низкое. К сожалению, это заслуженно.

Ну, и третья причина — стандартная история про антивакцинаторов. Они всегда существовали, но теперь у них появились дополнительные поводы заявить о себе. Все это подпитывало конспирологические теории, которые строят выводы на субъективных ощущениях. И общее информационное пространство вокруг вакцинации было благоприятным для конспирологии. 

«МН»: Вакцина, в общем-то, генно-модифицированный продукт. Как вам кажется, есть ли в числе противников вакцинации те, кто опасаются ее именно по этой причине?

Панчин: Действительно, некоторые из «экспертов» отмечали, что вакцина «Спутник» —  это продукт генной инженерии. Что это страшная непроверенная технология, что она генно-модифицирует ваши клетки и вы станете генно-модифицированным. 

Тут нужно сразу объяснить, в чем ошибка. Во-первых, да, вакцина — это продукт генной инженерии. И действительно, — вакцина может влиять на то, что происходит внутри клетки. Она встраивает ген, кодирующий s-белок коронавируса, в некоторые клетки, те начинают белок производить. И на него возникает иммунная реакция. 

Во-вторых, аденовирусы – вирусные оболочки в вакцине «Спутник V» – не интегрируют свой генетический материал в человеческие хромосомы. Такое возможно в очень маленьком проценте случаев, но общий механизм действия этих вирусов не такой. Никакой s-белок никуда в типичном случае не встраивается. Но даже если бы встраивался, никаких оснований думать, что это опасно, нет. Потому что аденовирусы используются как векторы для доставки генетического материала в огромном количестве случаев.

К примеру, весь инсулин производят с помощью генетически модифицированных микроорганизмов. Сколько людей спасает генная инженерия? Очень много. Но у людей, конечно, ГМО больше ассоциируется с созданием генетически модифицированных растений и животных, которых употребляют в пищу. 

«МН»: Чем еще, на ваш взгляд, вызван страх ГМО?

Панчин: Тут есть несколько ошибок. Первая — так называемая апелляция к природе: идея о том, что природа о нас заботится, и все природное — это хорошо, а все искусственное — плохо. Но ведь бледная поганка совершенно естественная, однако лучше вам ее не есть. Коронавирус, чума, сифилис — это все тоже создала природа, и это не очень приятные вещи. 

С другой стороны, есть искусственное: синтетические антибиотики, которые спасают огромное количество жизней. Сейчас даже специально делают измененные формы инсулина, который способен дольше существовать в кровотоке, благодаря чему можно реже делать инъекции. 

Вторая вещь — это магическое мышление: подобное вызывает подобное. Люди думают, что если съедят генетически измененный организм, это изменит их гены. Но это также абсурдно, как сказать, что если я съем вареное яйцо, то сварюсь. Или говорят, что ГМО бесплодные и поэтому могут привести к бесплодию. Но, во-первых, большинство ГМО не бесплодны. Во-вторых, сама такая логика ошибочна. Есть куча натуральных бесплодных растений, которые люди употребляют в пищу. Например, банан бесплоден, виноград киш-миш бесплоден. Но употребление в пищу бананов или киш-миш не делает людей бесплодными, правильно? 

В реальности (!) все живые организмы являются генетически модифицированными по сравнению со своими родителями. С каждым поколением возникают новые мутации, которые как-то влияют на физиологию организма. И в случае с генной инженерией мутации вносятся целенаправленно с какими-то благими целями. 

Страшилки вокруг ГМО часто используются в «черном пиаре» — чтобы подороже продавать продукты, не содержащие ГМО. Отчасти с этим и связана истерия.

Если говорить про исследования о вреде ГМО, то все они содержали грубые ошибки и ни одно из них не было воспроизведено. Самое известное такое исследование принадлежит французскому ученому Жилю-Эрику Сералини. В 2012 году он написал статью в журнале Food and chemical toxicology про то, что генно-модифицированная кукуруза одного сорта вызывает рак у крыс (ред. — позже она была опровергнута). Но это были крысы, которые к полутора годам жизни в любом случае заболевали раком, вне зависимости от того, что они ели. И когда провели статистический анализ, оказалось, что выводы Сералини, мягко говоря, не следуют из результатов. И это единственная работа, которая когда-либо в истории человечества связывала генно-модифицированные продукты, употребляемые в пищу, с онкологическими заболеваниями.

Есть куча работ, где изучалось влияние генно-модифицированных организмов, употребляемых в пищу, на животных (грызунов) вплоть до пятого поколения. И никаких отрицательных воздействий обнаружено не было. В частности, такие исследования проводились и в НИИ питания РАМН. Некоторые опыты включали тысячи животных. Поэтому ни теоретически, ни с точки зрения каких-то экспериментов научных у нас нет никаких оснований говорить о том, что ГМО — это что-то плохое. 

«МН»: Есть ли какие-то лайфхаки, как анализировать информацию про ГМО и распознавать фейк-ньюс? 

Панчин: Во-первых, в принципе, научному стилю не свойственна чрезмерная эмоциональность. Когда вам пытаются сказать «Ужас-ужас, нас всех убивают» или, наоборот, «Найдено лекарство, которое спасет все человечество», это должно вас сразу напрячь. 

Наука — это часто довольно взвешенно и скучно для широкого обывателя: «Мы провели исследование, в котором взяли несколько сотен животных, разбили их случайным образом на две группы, половина получала это, половина получала то, результат такой-то. Но не будем торопиться с выводами, потому что у этого исследования есть ограничения такие-то и такие-то». Проблема с научной статьей Сералини была ровно в том, что из работы без статистического анализа сделали глобальный вывод о том, что в принципе все ГМО опасны и могут вызывать рак. 

Предположим, вы услышали, что какой-то ученый открыл вечный двигатель. Кто мог бы заявить об этом? Нобелевский комитет, ведущий научный журнал вроде Science или Nature. И если это был не первоапрельский выпуск, факт заставил бы нас задуматься. Но выясняется первоисточник: газетная статья, и никакого научного журнала в принципе не существует. Имеет ли смысл это обсуждать? Конечно, нет. 

Ну, и третье — это апелляция к логически некорректным аргументам, ошибкам. Это может быть чрезмерное обобщение. Допустим, Вася вакцинировался, потом ему стало плохо. Из этого делают выводы, что вакцина — зло. Но человеку может стать плохо по разным причинам. Если Васе стало плохо после вакцины, естественно, это нужно изучить. Но это не повод создавать истерику о том, что вакцины убивают.

«МН»: AstraZeneca в этом смысле не везет — она то и дело вызывает нарекания из-за летальных исходов, и страны Европы, например, Германия, резко останавливают вакцинацию этим препаратом. 

Панчин: Тут есть вопросы. Как часто такого же типа проблемы возникают, например, при коронавирусной инфекции? Как часто они возникают в принципе? И увеличивает ли вакцина риск этих вещей? Даже если бы увеличивала, у вакцин бывают побочные эффекты, это известный факт: в редких случаях могут возникать аллергические реакции вплоть до анафилактического шока. 

Коронавирус — это очень опасная инфекция, и речь не только про смерть. У многих людей, которые просто переболели, возникают длительные осложнения, проблемы с дыханием, с сердечно-сосудистой системой. Нужно взвешивать риски от вакцины и риски от той болезни, от которой вакцина защищает. 

«МН»: В недавнем интервью эволюционист Георгий Базыкин говорит об эффективности текущих вакцин даже в условиях мутации коронавируса. Вы согласны с этой точкой зрения?

Панчин: Коронавирусы не очень быстро эволюционируют — в отличие от вируса гриппа. Эффективность вакцин по отношению к некоторым новым штаммам может падать, но она все равно остается достаточно высокой. Поэтому я бы рекомендовал людям вакцинироваться сейчас тем, что есть. Есть дискуссия о том, какая вакцина лучше, какая — хуже. На практике очень мало где у человека есть выбор между несколькими вакцинами. Это не означает, что в будущем нельзя будет провакцинироваться чем-то еще, например, Pfizer. 

«МН»: Возвращаясь к ГМО: какие блага принесет нам в ближайшие годы генная инженерия, скажем, в медицине?  

Панчин: В медицине самое крутое, что сейчас происходит, — это развитие генных терапий. Некоторые из этих генотипических подходов уже одобрены. Есть лекарство от спинальной мышечной атрофии. Есть препараты против некоторых врожденных глазных заболеваний, например, Амавроза Лебера. Можно доставить исправленную копию больного гена с помощью вирусного вектора в клетки сетчатки, и это способствует спасению зрения. 

В онкологии есть так называемая CAR T-клеточная терапия. У человека, больного лейкозом, забирают его собственные клетки иммунной системы, помещают их в пробирку, снабжают их геном, который кодирует специальный рецептор, способный распознавать раковые клетки, возвращают ему обратно, они находят раковые клетки и их уничтожают. 

Понятно, что пока примеров терапий, которые уже зарекомендовали себя, прошли все этапы клинических исследований, немного, это передовой край науки. Но сейчас проводятся тысячи исследований генных терапий, и они развиваются дальше. Это будет бум! И мы научимся лечить кучу болезней, которые раньше мы не умели лечить. 

«МН»: А в других сферах ожидаются какие-то позитивные изменения? Например, в пищевой промышленности. 

Панчин: Если говорить про продукты питания, то одна из вещей, которые сейчас изучаются, — как можно в лучшую сторону изменять потребительские свойства продуктов. Раньше фокусировались на увеличении урожая, а сейчас разрабатывают продукты с измененными вкусовыми качествами. Есть в некоторых тропических растениях интересные белки, которые влияют на вкус. Например, тауматин — это белок, который в тысячу раз слаще сахара. Вы можете сделать какой-нибудь фрукт, который будет очень сладким, но при этом содержание сахара в нем будет низким, то есть он станет полезнее. 

Есть еще очень интересный белок, он называется миракулин. Что он делает? Если упрощать, он превращает вкус кислого в сладкое. Грубо говоря, лимон, посыпанный миракулином — и я это пробовал, кстати, — становится сладким, а не кислым. 

«МН»: Так можно объесться лимонами!

Панчин: Точнее, там нужно не столько посыпать лимон, сколько съесть немножко миракулина, а потом заесть лимоном. Требуется какое-то время, чтобы подействовать на вкусовые рецепторы. Таким образом, можно сделать растение, у которого будет измененный вкус, и в краткосрочной перспективе он будет влиять на ваши вкусовые ощущения. Что довольно прикольно. 

Очень важно развитие генной инженерии в защите от растительных патогенов. Наиболее популярные сорта бананов, например, «кавендиш», очень легко подвергаются эпидемиям. С помощью генной инженерии научились создавать бананы, которые устойчивы к грибковой инфекции. Поэтому можно сказать, что в некоторых странах генная инженерия спасает сельское хозяйство.

Сделайте потише

В начале 2019 года в мэрии Нью-Йорка (одного из самых шумных мегаполисов в мире) зарегистрировали требование депутатов заменить звук сирен спецтранспорта амплитудой в 120 дб на более тихий — по аналогии с европейскими городами. Оповещая об экстренной ситуации на несколько кварталов в округе, нью-йоркские машины скорой помощи, например, продолжают «выть» даже в пробке.

Ситуация с коронавирусом только ухудшила положение вещей: на опустевших улицах города звук сирены зазвучал лишь громче. Запертым на карантине людям, которые могли переживать депрессивные состояния, сигнальные звуки спецтранспорта только добавили стресса. 

При этом примеры эффективных решений в борьбе с шумами есть в том же Нью-Йорке. В центре Манхэттена в 1967 году открыли микропарк, где высадили деревья, увили растениями стены и установили искусственный шестиметровый водопад. Это пространство стало акустическим оазисом на пересечении оживленных улиц мегаполиса. Но звуковой ландшафт города — явление сложное и мультиформатное. Устройством сквера можно решить проблему локально, но не глобально.

Началом изучения звукового ландшафта мир обязан канадскому композитору Раймонду Шейферу. В 1977 году вышла его книга «Звуковое воспитание: 100 упражнений на слушание и производство звуков», где он пишет: «Я думаю, что улучшить звуковой ландшафт во всем мире довольно просто. Нам нужно научиться слушать».

Сам термин soundscape и его русскоязычный перевод — звуковой ландшафт (саундскейп) — конечно, не абстрактное понятие. Он означает звуковую среду, в которой мы находимся ежедневно: уличные музыканты в метро, гул автотрассы, ночной ремонт дороги, брань тинейджеров под окнами, пение птиц по утрам.

Звуки большого города

Важно понимать, что город — система вложенных друг в друга акустических пространств (дворов, квартир, парков, дорог, магазинов), которые и формируют общий звуковой ландшафт. Гармонизация общего происходит за счет работы с каждым источником звука в отдельности. Если в городе учитывают оптимальные условия жизни, необходимые не только для человека, выигрывать от таких решений могут все. Так, например, в Берлине ночное освещение города специально приглушается, чтобы птицы, населяющие город, не пугались и не покидали привычные ареалы обитания. Относится ли этот пример только к вопросу о звуковом ландшафте города? Определенно, нет. 

Антрополог Андрей Возьянов рассказывает «Московским новостям», что в мире науки к вопросу звука в городе сейчас подходят по-новому: «Сегодня есть целый ряд работ, которые говорят о том, как изучать вопрос в постантропоцентричном мире. Это прежде всего связано с экологией и сохранением экосистемы. Но это не просто этический вопрос. Тут имеется в виду, что люди стали людьми в условиях того разнообразия, которое уже существует вокруг нас. И если бы этого разнообразия не было или если оно исчезнет, само понятие человечества сильно изменится».

Жутко громко

И все-таки шум остается пока главным нерешенным вопросом в разговорах о планировании звукового ландшафта города. Всемирная организация здравоохранения напоминает в отчетах, что шумовое загрязнение окружающей среды входит в число основных угроз для соматического и психического здоровья и благополучия жителей Европы. 

Законы о шуме, которые принимались в Москве и распространяются на федеральный уровень, — часть мейнстримного движения, не первое десятилетие существующего в Европе и Северной Америке. Это, безусловно, говорит об озабоченности и внимании к теме. Следующим шагом должна стать более содержательная работа со звуком. Шум — очень формальный подход к вопросу. Здесь речь идет о звуковом планировании. И с городскими, региональными и федеральными властями должны встречаться не только исследователи, но и бизнес, который может предлагать конкретные решения.

Ксения Майорова
Научный сотрудник Высшей школы урбанистики им. Высоковского

Скрупулезное изучение звука в городе показывает, что человеческий фактор вносит в вопрос много нюансов. В условиях динамично развивающегося города трудно определить, какое именно воздействие они оказывают на человека и как воспринимаются. Исследователи в области sound studies разделяют звук и шум, отмечая при этом, что звук может восприниматься негативно, а вот шум не всегда приравнивается к чему-то неприятному. 

В лекции о современном звуковом ландшафте города Андрей Возьянов приводит пример исследования 1960-х в Гетеборге (Швеция) о том, как горожане воспринимают транспорт, проходящий по одной и той же улице. Выяснилось, что на трамвай, который громче грузовика и машины вместе взятых, люди реагируют спокойнее. 

Этот факт добавляет к вопросу о шумовом загрязнении города аспекты, которые могут не учитываться при слишком поверхностном изучении вопроса. Какие именно параметры звука раздражают? Очевидно, что это не только «громкость», но еще и частота, динамичность и так далее. Если мерить все только децибелами, то окажется невозможным допускать людей на музыкальные концерты, в театры, где со всеобщего согласия показатели допустимых норм могут зашкаливать. В моменты крещендо, например, при исполнении оперы «Летучий голландец» Р. Вагнера звук достигает 115 дб.

Дизайн звукового ландшафта

Унификация и стандартизирование звукового ландшафта может быть в корне неверным решением. Нельзя установить правила, которые будут регулировать акустическую среду одновременно на вокзалах, в торговых центрах и библиотеках. Как объяснил «Московским новостям» основатель The Sound agency Джулиан Трежер, шума станет еще больше, если, например, просто наложить успокаивающую музыку на уже существующий фон. 

Предварительные исследования, которыми занимаются sound studies, дают детальное понимание специфики места и устройства микросообществ.

Если учитывать, что среднестатистический горожанин проводит в закрытом пространстве около 90% времени, то вопрос о создании комфортной городской среды касается и квартир, и транспорта, и публичных пространств. Для специалистов в области звука на Западе такая работа уже стала перспективным бизнесом. Джулиан Трежер, к примеру, запатентовал систему moodsonic, которая устанавливается в рабочих пространствах для улучшения самочувствия и работоспособности сотрудников. Она производит неповторяющиеся (что очень важно для мозга) бионические звуки, которые благотворно влияют на человека. Система адаптируется к пространству, учитывая количество людей в помещении, время суток, погодные условия и другие параметры. 

О колоссальном потенциале звука говорит один из проектов The Sound Agency для администрации города Ланкастер (США), где в 2010 году на одной из главных улиц города были установлены акустические системы. По результатам наблюдений, микс электронной генеративной музыки и пения птиц, который звучал из встроенных в клумбы колонок, привел к снижению уровня преступности в городе.

А что у нас?

В России проблема звука в городе сегодня все еще не в приоритете. Большинство компаний воспринимает звуковое оформление общественных пространств как подбор наиболее подходящей музыкальной дорожки. Руководитель «Института звукового дизайна» Василий Филатов говорит, что ситуация изменится только через 5 – 7 лет. Но уже сейчас выпускники института получают работу в различных секторах бизнеса, где на звук начинают обращать внимание все больше. 

На базе «Института звукового дизайна» работает лаборатория, в которой студенты решают задачи по звучанию городской экосистемы, электротранспорта, автоголоса. «Электротранспорт становится опасным, если он не звучит, — говорит Василий Филатов. — Казалось бы, мы как раз хотим снизить уровень шума, но перед нами стоят определенные функциональные задачи, чтобы локализовать источник опасности, которым является автомобиль. Если говорить про звуковую среду, то мы работаем в направлении генеративной музыки, то есть эта музыка рождается на лету и зависит от той аудитории, которая слушает ее». 

Результат многолетней работы российских саунд-дизайнеров совсем скоро обретет физическое воплощение. Весной 2021 года сеть коворкингов «Рабочая станция» станет первой в стране площадкой, где можно будет услышать, как должно звучать правильное офисное пространство. «С одной стороны, это будет иммерсивный звук, с другой — звук, который влияет на ваше восприятие реальности. Потому что здесь есть определенные функциональные задачи: человек, который приходит в офис, не должен находиться в стрессе, но при этом его не должно ничего отвлекать», — рассказывает Филатов.

«Дорогие архитекторы, звук имеет значение»

Есть еще один аспект, о котором говорят исследователи и специалисты в области звукового дизайна: доминанта визуального над аудиальным. В 2015 году The New York Times выпустил материал «Дорогие архитекторы, звук имеет значение», где наглядно объяснялось, как создаются здания и пространства, которые из-за неграмотного планирования оказываются для человека местами очень травматичного звукового опыта. Архитекторы строят красивые дома, в которых невозможно гармонично работать, жить или учиться. 

Джулиан Трежер в одной из своих лекций для TED приводит пример школы в Великобритании, которую спроектировали и построили без внутренних перегородок по принципу опенспейса. Через некоторое время руководству пришлось платить огромные деньги за реорганизацию внутреннего пространства и возведение стен, потому что школьники попросту не слышали преподавателя из-за шума вокруг. 

Забота о другом

Ксения Майорова также подчеркивает важность еще одного фактора для формирования гармоничной звуковой среды в городе. «Акустический дизайн — это не единственная возможная стратегия преображения городского звучания, потому что звуки производят все и всегда, и эта какофония создается каждым из нас. Вопрос преображения городского звучания — это вопрос искоренения акустической безграмотности. Сейчас люди просто не задумываются о том, какие последствия их действия могут иметь: они строят дома, делают ремонт в квартирах, устраивают какие-то мероприятия, думая о том, как это будет выглядеть, и не думая о том, как это будет звучать. Мы начинаем об этом задумываться только когда сами оказываемся в позиции жертвы».

Получается, что акустические упражнения Раймонда Шеффера показаны не только профессионалам, но и всем нам — жителям большого города.