Евгений Норин

В 1810 году на Новосибирских островах — это заметно восточнее Таймыра — появились люди. Места, прямо скажем, негостеприимные. От острова Котельный, где оказались пришельцы, до Северного Полярного круга примерно тысяча километров на юг. Этих людей привела на суровые острова работа: экспедиция Матвея Геденштрома добывала мамонтовую кость по заданию купца Сыроватского. Геденштром, немец или швед из Прибалтики, раньше служил на таможне в Ревеле и в Сибирь попал прозаически — по результатам следствия о контрабанде.

Однако на краю света бывший коррумпированный чиновник показал себя молодцом. Полярный исследователь, ученый и писатель из него вышел куда лучший, чем бюрократ. Он сделал много открытий, без устали создавая и уточняя карты Новосибирских островов и сибирской береговой линии. По иронии судьбы, самое известное его открытие оказалось фантомом.

По возвращении путешественники доложили о том, что видели. Экспедиция прошла успешно, кости набрали — но устроителей экспедиции волновал в первую очередь именно этот вопрос. Географические открытия — это, конечно, тоже хорошо, но на тот момент исследования вод вокруг Новосибирских островов были едва ли возможными: большую часть года все было замерзшим! До появления настоящих ледоколов оставался век, а места были уж совсем суровые.

Однако Санникову не давали покоя неизвестные земли. Он пытался отыскать землю уже самостоятельно, но не преуспел. Санников попробовал доехать до острова на нартах. Увы! — на дороге обнаружилась широкая полынья. Объехать ее не удалось. Санников поворотил назад. По его убеждению, он не добрался до острова верст двадцать. Путешественник дожил до глубокой старости, но сам уже не ходил к таинственным островам. Его дело продолжили другие.

Речь шла, конечно, не о безоглядной вере в таинственную землю. Птицы улетали куда-то на север — и не могли же они улететь в пустыню. Предполагали, что земля может быть даже теплой.

Более того, к тому моменту у русских уже были налажены нормальные отношения с чукчами. У них записали легенду о народе онкилонов. Эти таинственные онкилоны вроде бы жили на Чукотке, но под натиском чукчей переселились на острова в Северном Ледовитом океане. Чукчи были людьми крайне жесткими, в состав России вошли после тяжелейшей войны, а соседей они просто затерроризировали. В том, что они кого-то выдавили за пределы обитаемой территории, слушатели истории об онкилонах не видели, конечно, ничего удивительного. Некие подтверждения этому русские находили — в первую очередь остатки домов, отличавшихся по строению от чукотских, на островах. Но что стало с их обитателями, сейчас невозможно сказать. Погибли в ледяных пустошах, переселились на Аляску, вернулись на материк по льду и океану в другом месте — это все писано вилами по очень холодной воде.

В 1821 году разрешить сомнения отправился Петр Федорович Анжу, русский моряк французского происхождения. Анжу готовил себя к подвигам с юности и грезил исследованиями еще кадетом. Анжу был еще молодым и полным задора лейтенантом. Он попытался достичь Земли Санникова на собаках.

Главных наблюдений, касающихся таинственного острова, Анжу сделал два.

• Во-первых, оптические иллюзии в этих местах действительно не раз заставляли думать о существовании таинственных островов вдали.
• Во-вторых, это именно иллюзия. Первый остров рассеялся вместе с туманом. Второй оказался просто здоровенным торосом.

В поисках Анжу добрался до Великой Сибирской полыньи. Это гигантский участок открытой воды и молодых непрочных льдов, тысячи квадратных километров. В этом месте Анжу сделал пробы. Глубина океана 34 метра, на дне жидкий ил. Никаких признаков недалекого острова нет. Анжу добросовестно пытался добраться до Земли Санникова, причем заодно картографировал береговую линию. Он отступился, только когда замучились и люди, и собаки. По иронии судьбы, Анжу, кроме уточнения береговых линий уже известных островов, таки открыл еще один новый… Но тот был поглощен океаном в начале ХХ века.

На этом лейтенант отправился навстречу своей блестящей судьбе, полной научных изысканий и морских сражений, венцом которой стал адмиральский чин; ну а эстафету передали следующим поколениям исследователей.

Одну из последних попыток найти остров предпринял барон Эдуард Толль уже в конце XIX века. Увидев таинственные горы на горизонте с острова Котельный, он, конечно же, и загорелся идеей добраться до них. В 1900 году он на яхте «Заря» и пешком, вместе с товарищами по льду, попытался прорваться к Земле Санникова. В том походе участвовал еще один молодой офицер, который, однако, станет знаменит вовсе не полярными исследованиями, — будущий адмирал Александр Колчак. Толль был человеком горячим, он был уверен в реальности неведомой земли, и эта одержимость привела его к настоящей трагедии.

Барон ушел с маленькой группой соратников к острову Беннетта, отстоящему далеко к северу от основной группы Новосибирских островов. Живым его уже не видели. Колчак провел отдельную экспедицию для поисков сгинувших, но преуспел только в подтверждении факта: барон Толль и его друзья погибли. Колчак уехал из Арктики прямо на войну с Японией, а потом его ждали совсем уже другие бури века.

Здесь за дело взялись уже основательно, на базе всех достижений науки и техники эпохи. Ледокол «Садко» и самолеты окончательно закрыли вопрос о таинственной земле. Точка, шабаш, нет никакой особенной «Земли Санникова». Она окончательно отошла в область, которой занимается не наука, а массовая культура.

Погоня за Землей Санникова оставляет странные чувства. Подлинный героизм, усилия множества людей, наконец человеческие жизни, потерянные в погоне за миражом. Но какая реальность может теоретически лежать за легендой? Мысль, что Санников и Геденштром просто говорили ерунду, отбросим сходу: не те люди, да и главное, никакого интереса придумывать, хоть материального, хоть проистекающего из честолюбия, у них не было. Санников и вовсе пытался позднее в частном порядке отыскать, что же это он такое видел. Следовательно, речь идет о добросовестном заблуждении. Но что могло обмануть двух опытных в Арктике, взрослых и вменяемых людей?

Во-первых, теоретически они могли видеть остров Беннетта к северу от Новосибирских. Это, с одной стороны, сомнительно — речь, извините, о 140 километрах. С другой, в Арктике — известный феномен — в хорошую погоду можно вести наблюдения на колоссальное расстояние, причем земля кажется ближе, чем есть. Однако это все-таки выглядит как некоторое натягивание совы на глобус. 

А вот что выглядит как очень реальная вероятность — так это игры льда. В арктическом пейзаже существует такая штука, как стамуха — нагромождение льдин. Лед в Арктике не статичен, это подвижные массы, которые движутся, часто с ощутимой для человека скоростью, это настоящие ледяные горы, которые ворочаются, сталкиваются между собой. На открытых просторах Северного Ледовитого океана массы воды и воздуха сооружают просто поразительные фигуры. В результате наслоения многолетнего пакового льда со всем, что на него наволокло, могут выглядеть очень впечатляюще. Могли Санников и Геденштром видеть какую-то особенно крупную стамуху? Да, это вполне в пределах реального; уж что естественно для Заполярья, так это ледяная гора. Только из-за того же самого непрерывного движения океан и ветра эту гору как сложили, так и развалят. И вот с большой дистанции ты не смог определить, что же это из океана на самом деле торчит, а игра света и оптические иллюзии Арктики усилили впечатление, и вот ты уже уверен, что видишь огромный остров. Но остров ненастоящий. И на будущий год оказывается, что там ничего нет.

Земля Санникова не стала политическим феноменом, зато стала частью родной культуры. В 1924 году ученый и писатель Владимир Обручев выпустил в свет художественный роман «Земля Санникова», и наш затерянный мир получил путевку в жизнь для широких масс. У Обручева Землю отогревает вулкан, а живут там, конечно же, онкилоны. Обручев соединил и реальные открытия, и научные гипотезы, и фантазию, и создал громкий для своего времени приключенческий роман. А в позднюю советскую эпоху к книге добавился фильм, и тогда уж игра Даля, Вицина и Дворжецкого вместе с песнями Зацепина сделали Землю Санникова реальной для миллионов кинозрителей.

Не стоит думать, что все эти экспедиции оказывались полностью бессмысленными. И сам Санников с Геденштромом, и Анжу, и Толль, и Колчак — все вкладывались и в дальнейшее уточнение карт, открытие новых объектов в океане и по его берегам. Поколения мореходов упорно закрашивали одно из последних пятен на карте мира. Их маяк оказался иллюзорным. Но успехи в открытии и освоении одного из самых суровых мест на планете оказались вполне реальными.

Что юный Александр Чернышев не пропадет, было очевидно уже с детства. Его отцу досталась большая часть мучительных попыток карабкаться по карьерной и аристократической лестнице. Иван Чернышев отличился на войнах Елизаветы и Екатерины против пруссаков, турок, поляков и, хотя оставил в походах здоровье, обеспечил сыну прекрасный старт.

Младший Чернышев участвовал в церемонии коронации Александра I и служил в кавалергардах. Казалось, в лотерею жизни он выиграл, толком и не играя. Однако быть просто мальчиком-мажором ему не хотелось. Александр Чернышев для начала вместе со своим полком участвовал в битве при Аустерлице. Хотя та битва и война были проиграны, молодой кирасир обратил на себя внимание. Храбрый, разумный юноша получил назначение лично от императора. Поначалу он был этаким спецкурьером — возил письма от Александра Наполеону и обратно. Однако функции не исчерпывались перевозкой бумаг. От него требовали наблюдений за Наполеоном, его окружением, он должен был держать руку на пульсе французского двора.

«Особенная канцелярия» действовала поначалу довольно простыми способами. Агентов прикомандировывали к посольствам под благовидными предлогами. Фактически, кроме легальных, они выполняли еще и негласные шпионские функции. Чернышев был отличным выбором для главного направления. Общительный, ловкий, хладнокровный, хорошо разбирающийся в придворной жизни — лучшего кандидата и пожелать было трудно. Он поехал в Париж.

Пару ему составлял Карл Нессельроде, будущий министр иностранных дел. Нессельроде занимался в основном дипломатическими секретами, Чернышев сосредоточился на военных аспектах.

Он вошел в парижское общество как рыба в пруд. Чернышев создал себе идеальную маску: обаятельный веселый прожигатель жизни, богатый повеса с ветром в голове. Репутация сложилась мгновенно — тусовщик, всем друг, о котором невозможно и подумать, что он информатор. Наполеон регулярно приглашал блестящего гвардейца с безупречными манерами на охоты и обеды. Он очень нравился сестрам императора: в Париже громко судачили о том, как часто Чернышева можно видеть в гостинице Каролины; что до Полины, то тут уже куда менее громко судачили, что у нее Чернышев бывал и в спальне. Ну а когда во время бала в очередном дворце вспыхнул пожар и русский офицер вынес и вывел из огня множество людей, включая дам, его репутация окончательно сложилась.

Между тем, пока шел этот праздник каждый день, Чернышев без устали бомбардировал Петербург депешами самого тонкого свойства. Когда гости разъезжались, веселые и пьяные, наш повеса выливал себе на голову кувшин холодной воды и принимался обрабатывать донесения своих многочисленных информаторов. Инструкции и наставления французских войск, сроки формирования и комплектование новых полков, конструкции ружейных замков, устройство логистики — он располагал множеством друзей, включая носителей значимых секретов.

Правда, самый ценный из его агентов был завербован русскими еще до приезда Чернышева. Чиновник военного министерства по фамилии Мишель имел доступ к боевому расписанию французской армии — то есть, грубо говоря, из каких полков она состоит прямо сейчас, в каком они состоянии, чем заняты и где находятся. Мишель скрупулезно делал копии этого документа, а Чернышев держал связь и посылал в Петербург вкупе со своими соображениями. Помимо Мишеля, Чернышев поддерживал знакомство с маршалом Бернадотом, который позже стал королем Швеции, и этот контакт стал чрезвычайно ценным для определения намерений скандинавов во внешней политике.

Например, Даву Чернышев описывает как льстеца и дуболома, который умеет хорошо выполнять приказы Наполеона, но не очень силен в качестве самостоятельного командира, зато хорошо наводит дисциплину, такой фельдфебель с маршальским жезлом. Удино — недостает образования, но неустрашимый человек, честный и с большим здравым смыслом. Компан — «творец маршала Даву», незаменимый начальник его штаба, профессионал. И т. д.

Причем сеть агентов не просто приходилось поддерживать, а регулярно обновлять и совершенствовать. Скажем, один из осведомителей удачно женился, деньги ему больше не требовались, и Чернышеву пришлось искать ему замену. Мишель при участии русского офицера завел целую группу сообщников, так что когда самого чиновника перевели заведовать обмундированием, его группа в целом продолжала красть секретные документы.

Барклай де Толли и Александр I в Санкт-Петербурге нарадоваться не могли. Но все хорошее когда-то заканчивается. Контрразведка в наполеоновской Франции — это, конечно, не МИ5 или КГБ, но два с двумя эти люди складывать умели. Своя разведка тоже имелась. Так что через какое-то время до Наполеона дошло далекое эхо успехов Чернышева. Для начала французы установили, что русские получают французское боевое расписание с мизерной задержкой. Классическая проблема разведки — противник рано или поздно догадывается о твоей сверхъестественной осведомленности. А поскольку французские ведомости о дислокации войск русские учитывали уже в своем планировании, об этом знали довольно многие, и было вопросом времени, когда дознается и Бонапарт.

Министр полиции Савари довольно быстро методом исключения выяснил, кто может быть таким суперагентом. Но в Париже просто отказывались верить, что этот блестящий кавалер работает на разведку. Так что Савари собирал сведения о контактах Чернышева и попутно пытался шельмовать его в прессе. Быстро вышел на Мишеля. Дело в том, что этот агент был человеком, прямо скажем, не очень сложным и агентом работал, чтобы иметь много денег и со вкусом спиваться. Полиция искала, кто же из тех, кто имеет доступ к тайнам армии, живет явно не по средствам, и Мишель однозначно входил в «шорт-лист» вероятных кротов.

Поскольку сам Чернышев уже понимал, что петля затягивается, он решил не ждать, когда его схватят. Тем более что приближалась война, о чем Чернышев сам же русское правительство и информировал. Гайки закручивались. Агент решил, что надо уходить. 25 февраля 1812 года он негласно выехал из Парижа.

А вскоре в особняк вломились французские агенты. И здесь начинается одна из самых интригующих страниц этого политического триллера. Перед отъездом Чернышев спалил все компрометирующие документы. Однако непостижимым образом под ковер забилась записка авторства самого ценного агента, Мишеля. Она не содержала никакой конкретики, только туманное обещание прямо завтра добыть секретные сведения о дислокации Великой армии Франции. Подписана она была «М».

Тут уж Мишеля арестовали, быстро раскололи и отправили на гильотину.

В этой истории, однако, есть очевидные несообразности. Во-первых, Чернышев в рамках официальной версии засыпал агента уж очень глупо. Записка, забытая под ковром, — это для такого офицера просто невероятный ляп. А уж подпись «М» вообще нелепость. Русские никогда не вели разведывательную переписку, называя вещи своими именами. Система маскировки была простая, но не лишенная изящества и аромата эпохи. Скажем, данные о внутриполитической обстановке во Франции предварялись заголовком «Любовные шашни Бутягина». Агенты имели псевдонимы, которые сами по себе никому ничего бы не сказали. Скажем, Талейран фигурировал в этих депешах как «Красавец Леандр». Но даже без таких изысков никто никогда не подписывает подобные документы своим именем или инициалами. Еще один момент: записка якобы Мишеля очень бессодержательная, но при этом написана прямо-таки вычурно: «я бросаю перо, чтобы достать сведения…» — этакие обороты характерны для образованного человека вроде Савари или самого Чернышева, а не для вечно полупьяного мелкого чиновника, которым был Мишель. 

А вот кто мог легко организовать такую записку, так это сам министр полиции Савари. На тот момент он располагал только косвенными уликами и признанием самого Мишеля. Жидковато. Но вот записка — это уже полноценный вещдок. Мишель — мужчина не огромной храбрости, не кремень, прямо скажем. Пообещай ему смягчить наказание (обещание можно потом и не исполнять), он напишет своими же руками, что угодно; а таким документом можно уже размахивать перед Наполеоном и, если потребуется, с возмущенным видом показывать русским. Проверить это мы уже не можем, но, откровенно говоря, фабрикация дополнительного доказательства со стороны Савари выглядит более разумным предположением, чем внезапный идиотизм Мишеля и Чернышева, которые уже под слежкой производят сами на себя компромат.

Сначала он выполнял привычные функции курьера особой важности — в частности, именно он возил Кутузову «Петербургский план» действий на вторую половину войны. А дальше он доехал до южного фланга театра боевых действий и получил под командование рейдовый отряд. С легкой кавалерией Чернышев тут же ушел в рейд на территорию Польши, потерроризировал тылы Великой армии и чистым случаем успел перехватить конвой с русскими пленными — включая двух генералов. Такая война Чернышеву очень понравилась, и в начале нового, 1813 года он предложил Кутузову развернуть партизанские операции на новом уровне — сформировать большие летучие отряды, которые могли бы ловить не курьеров и отдельные обозы, а решать стратегические задачи.

Это было чем-то новеньким не то что для наполеоновских войн, а для военного дела того времени вообще. Было сформировано несколько мощных мобильных соединений на базе партизанских отрядов 1812 года. Русские партизаны той эпохи — это в основном не мужики с топорами, а армейские части под командованием регулярных офицеров. Так что Чернышев со своими идеями предвосхитил тактику времен русской гражданской войны ХХ века.

В феврале 1813 года он подошел к Берлину с отрядом в шесть казачьих полков (они были немногочисленными), четырьмя эскадронами изюмских гусар и двумя — казанских драгун. Берлин стал, вероятно, самой эффектной операцией русских летучих отрядов: город был блокирован и взят фактически только легкими силами. В том же году Чернышев уже соло устроил со своим отрядом налет на Кассель — столицу созданного Наполеоном марионеточного королевства Вестфалия. Русские промчались через Вестфалию, скорее разогнали, чем уничтожили армию королевства, заклепали орудия, захватили казну и ушли, уведя с собой добровольцев, присоединившихся к отряду Чернышева в Вестфалии. Дальше Чернышев воевал уже, скорее, как обычный офицер и окончил войну, сражаясь на территории Франции.

Он оставался при дворе, а в 1825 году стал одной из ключевых фигур следственной группы по делу декабристов. Бенкендорф (тоже, кстати, герой рейдовой войны 1813–1814 годов) допрашивал членов Северного тайного общества, Чернышеву досталось Южное, и он, по всем отзывам, оказался жестким следователем, резким с подследственными. Эта история посадила на его мундир огромное пятно в высшем свете. Декабристы, о чем часто забывают, сами в большинстве своем относились к аристократии, у них было много друзей и родных в русской элите, и усердие расследователя отвратило от Чернышева многих в гостиных Петербурга. Сам он, кстати, был жестко уверен, что делает правое дело, не пытался затушевать свою роль в расследовании и прямо утверждал, что считает свои решения и стиль действий верными. Он присутствовал при казни пятерых декабристов, в итоге приговоренных к виселице. Тогда у троих казнимых оборвались веревки, и их пришлось «перевешивать». Существует популярный фактоид, дескать, был обычай не казнить, если веревка лопнула, а Чернышев, де, кровожадно настоял на том, чтобы довести дело до конца. На самом деле, такого обычая не существовало, и ситуация была вполне жизненной. Но от этого она не переставала быть грязной.

По итогам дела декабристов Чернышев получил пост военного министра, который и занимал ближайшие 25 лет. Итоги его работы оценивают неоднозначно. Он был консерватором и в качестве министра оказался далеко не столь успешен как разведчик и партизан. Армия, которую строил Чернышев, вступила в Крымскую войну, и хотя она показала себя куда лучше, чем часто утверждают, того же превосходства в искусстве войн и куража, как в конце наполеоновских войн, русская армия уже не показала. Впрочем, разговор о Крымской эпопее — это слишком большая отдельная тема.

Что ж! Люди редко бывают нарисованы одной краской. Александр Чернышев был человеком сложным, многогранным — и все же трудно отделаться от мысли, что именно в Париже на паркете среди женщин, вина и шпионских игр он действительно был собой.

В начале ХХ века Россия постоянно снаряжала новые полярные экспедиции. Северный Ледовитый океан был, пожалуй, самой жестокой акваторией, какую можно вообразить, но экономические выгоды и тяга к познанию перевешивали: русские упорно исследовали северные берега. И одну из таких экспедиций возглавил Георгий Брусилов.

Брусилов был опытным моряком. Он служил на Японской войне, а в 1910–1911 годах — в гидрографической экспедиции для изучения Северного морского пути на пароходах «Таймыр» и «Вайгач». По возвращении он решил попробовать совместить научный интерес с коммерческим. План его состоял в том, чтобы пройти Северный морской путь с запада на восток, а попутно добывать тюленей, моржей и китов в полярной зоне. Инвестором выступила богатая тетушка офицера, Анна Николаевна, жена землевладельца Бориса Брусилова, родного дяди Георгия.

В 1912 году Брусилов купил паровую баркентину «Бленкатра», которую в России назвали «Святой Анной». Это было надежное судно, которое уже использовалось в полярных морях прежними хозяевами — английскими исследователями. Занятно, что одного из членов экипажа Брусилов, так сказать, унаследовал: датский матрос Ольгерд Нильсен прикипел к своему судну и расставаться с ним не пожелал.

«Святая Анна» была комфортабельной и прочной посудиной. Под экспедицию Брусилов взял на флоте длительный отпуск.

Неприятности начались еще до выхода в море. Анна Николаевна как главный инвестор потребовала, чтобы мелкие вкладчики участвовали в походе на правах наемных служащих. Поскольку эта идея пришла ей, когда команду уже скомплектовали, то экспедиция тут же понесла потери: из дела вышли старший помощник и судовой врач, которые рассчитывали участвовать и как пайщики. Они обещали, что все же поднимутся на борт, уже когда «Святая Анна» обогнет Скандинавию. Зато на борту были пассажиры. В том числе молодая девушка — Ерминия Жданко.

Девушка была очень любопытным персонажем всей эпопеи. Дочь генерала, она сама была человеком активным. Среди прочего, она окончила курсы сестер милосердия, и эта деталь биографии окажется определяющей для ее дальнейшей роли в экспедиции. На «Анну» она попала просто туристкой и собиралась сойти после того, как корабль доберется до русских портов на Крайнем Севере.

Долго ли коротко, корабль дошел до Александровска-на-Мурмане. В наше время это Полярный городок в 30 км от Мурманска. Тогда он был совсем маленьким, зато имел вполне приличный порт.

Тут выяснилось, что помощник и врач так на судно и не придут, к тому же отказались продолжать путешествие некоторые матросы, механик и один из штурманов. Теперь вторым человеком на корабле стал штурман Валериан Альбанов. Матросов наняли на месте, механики на борту еще имелись. Осталось решить вопрос с врачом. И тут Ерминия Жданко вызвалась добровольцем.

Брусилов крякнул, но выбора у него не было; лучше сестра милосердия, чем никого. Руководитель экспедиции только велел послать телеграмму отцу. Генерал Александр Жданко ответил, что не сочувствует экспедиции, но пусть дочь решает сама. Не стоит думать, что Жданко было плевать на дочь, но он воспитывал трех своих девочек самостоятельными и решительными.

Ерминия осталась на «Святой Анне» не из авантюризма. В ее каллиграфическим почерком написанном письме из Александровска она объясняет, что ее толкнуло на участие в экспедиции и сочувствие к Брусилову, и желание, чтобы экспедиция прошла успешно, и гордость за полярников, которым нельзя сорвать экспедицию из-за дезертирства.

2 сентября из пролива Югорский Шар с борта «Святой Анны» ушли последние письма; их передали на удачно встреченную в становище Хабарово шхуну «Нимрод». Брусилов написал матери:

Надеюсь ты будешь спокойна за меня. т.к. плавания осталось всего две недели, а зима это очень спокойное время, не грозящее никакими опасностями.

Чего на «Святой Анне» не знали, так это что ледовая обстановка в этом году будет худшей за очень долгое время. Климат начал подбрасывать сюрпризы почти сразу.

Кораблю удалось пробиться до Ямала через все более плотные ледяные поля. Неподалеку от берегов Ямала «Святую Анну» захватил припай — прибрежный ледяной покров. Ситуация была штатная, и команда готовилась к зимовке. Настроение у людей было нормальным. Люди готовились зимовать, построили даже баню на льду. Запас еды был хорошим, добывали тюленей и медведей.

Однако в конце октября ледяное поле, в которое была всажена «Анна», оторвало от берега и потащило на север. Сначала все отнеслись к этому спокойно. Все равно нужно было обходить Ямал и остров Белый севернее. Но «Святую Анну» протащило мимо острова и повело дальше в Карское море. Вот тут уже был повод для беспокойства. А дальше произошло непредвиденное: почти все на корабле разом заболели.

Что это было, непонятно; основные симптомы — высокая температура и слабость, бред, но по таким проявлениям диагноз не поставишь. Факт состоит в том, что значительная часть команды, включая Брусилова, лежала лежмя. На Ерминию Жданко обрушился титанический труд по уходу за товарищами, а это все-таки была юная девушка с «самаритянскими» курсами за плечами. Однако Ерминия выполняла свой долг, по свидетельствам выживших, с полным самоотвержением и стойкостью. 

«Святую Анну» таскало по Северному Ледовитому океану. Обстановка на борту становилась все безотраднее. Хотя провианта взяли с запасом, и корабль был надежным, обитаемость становилась все хуже. Температура в помещениях ходила около нуля, в каютах стоял промозглый полумрак, мыло кончилось, по углам помещений стоял лед и иней. Керосин тоже кончился, и лампы заменили коптилками из жестянок с жиром нерпы — все были закопченные. На дрова пришлось разбирать все, что можно было разобрать, — от мебели до переборок.

На фоне нервного напряжения начались свары между командиром и штурманом. Альбанов позднее довольно туманно описывал причины размолвки, но тут, что называется, дело неясное, но насквозь понятное. Офицеры лучше всех на борту понимали, насколько плохи дела — только они вдвоем по-настоящему и понимали. Злосчастную «Анну» уволокло на добрую тысячу километров к северу от Ямала. Даже Земля Франца-Иосифа грозила остаться черт знает где в стороне. Попытки взорвать лед ни к чему не привели. Не диво, что, запертые на одних квадратных метрах, эти люди начали ссориться.

В публикациях на эту тему часто развивают тему их непохожести по социальному статусу: аристократ Брусилов и Альбанов, чей отец, ветеринар, рано умер, и будущему штурману пришлось вытянуть самого себя из бедности и безвестности. Тут же придется рассмотреть и другую версию, которая придет в голову любому, — поссорились ли командиры из-за женщины. Ерминия была единственной девушкой на борту. В заметках Альбанова есть ремарка:

Там», за стеной, жили «они» своей жизнью, и оттуда только временами долетали до меня отголоски «их» жизни, а «здесь» жил «я» своей жизнью, и отсюда к «ним» ничто не долетало.

Понимай, как знаешь. Но стоит заметить, что один из двух выживших участников экспедиции, матрос Александр Конрад, на прямой вопрос много лет спустя ответил:

Мы все любили и боготворили нашего врача, но она никому не отдавала предпочтения. Это была сильная женщина, кумир всего экипажа. Она была настоящим другом, редкой доброты, ума и такта…

Скорее всего, верно самое простое объяснение: нервное напряжение плюс плохие и делающиеся все хуже бытовые условия, плюс невозможность деться друг от друга — вот и ссоры, и конфликты без всяких социальных и тем более амурных мотивов.

Наступил 1914 год, и надо было уже что-то решать. По расчетам Альбанова, до Земли Франца-Иосифа оставалось миль 65. Можно было рискнуть и попробовать на каяках и нартах добраться до архипелага. Альбанов знал, что на островах есть зимовья, оставшиеся от английской экспедиции. Брусилов полагал, что «Святая Анна» освободится ото льдов летом следующего, 1915 года.

На самом деле, рассчитать, что тут более рискованно, было невозможно. Только угадать. Святая Анна находилась к северу от Земли Франца-Иосифа. Если бы ее уволокло дальше на север, то шансы на спасение становились нулевыми по банальной причине: дальше на север нет ничего. Но что если океан вскроется, а путешественники, идущие на острова, погибнут за пределами дающего хоть какую-то защиту от непогоды корабля? К тому же Брусилов мог рассчитывать, что течениями баркентину дальше понесет в более подходящем направлении. Так что решение можно было принимать любым способом — хоть монетку подбросить.

Брусилов не имел никаких сил мешать тем, кто решил уходить со штурманом. 14 человек делали нарты и каяки, используя те деревянные части баркентины, которые еще не пустили на дрова. Транспорт был жуткой кустарщиной, его делали в трюме на морозе.

Пока готовились, Альбанов и Брусилов яростно ссорились. Впрочем, перед уходом устроили даже прощальный обед. Повар Калмыков (он решил остаться) соорудил суп, который разливала Ерминия, завели даже граммофон. Этот прощальный обед был очень печальным — все понимали, что шансов вернуться мало и у уходящих, и у остающихся.

На баркентине «Святая Анна» остались капитан Брусилов, Ерминия Жданко и еще восемь человек. Несколько дней спустя три матроса, не выдержав тягот, ушли от Альбанова, собираясь возвратиться на «Святую Анну». Дальнейшая судьба этих 13 человек уже навсегда неизвестна.

Как бы ни ссорились Альбанов и Брусилов, последнее взаимодействие этих людей вышло трогательным. Остающиеся провожали уходящих на некоторое расстояние, и когда у нарт сломались полозья, Брусилов послал на корабль за запчастями. Он сам шел с Альбановым до ночи. Прощаясь окончательно, Брусилов распил с товарищами последнюю бутылку шампанского; ее закусили шоколадом. Затем он навсегда вернулся на свой корабль. Еще пару дней шедшие налегке лыжники со «Святой Анны» навещали людей Альбанова. 16 апреля ушли и они.

Альбанов, как ему казалось, не строил иллюзий по поводу трудностей пути, но, как выяснилось, он их все равно недооценил. Чтобы добраться до островов, пришлось взять очень много груза. К тому же по льду каяки везли на нартах, и, наоборот, по воде — нарты на каяках. В итоге таскать имущество пришлось в два приема — брали часть груза, перетаскивали, возвращались, подтягивали вторую часть. Сложность пути только возрастала. Через какое-то время появились разводья, которые переплывали на каяках. Иногда люди проваливались в воду, их доставали, но на организмах это тоже не сказывалось хорошо. Другой проблемой были торосы — нагромождения льдин. Льды в Арктике, мягко говоря, не ровные, и торосы могут достигать высоты полноценных гор. О метелях и говорить не стоит.

3 мая команда Альбанова понесла первую потерю. Матрос Баев ушел на разведку дороги и пропал. Скорее всего, провалился под лед и утонул. Затем при переправе утонула импровизированная кухонька.

Наконец, чуть ли не главной проблемой было ориентирование. Льды в Арктике постоянно перемещаются. Нормальной карты местности у Альбанова не было. Словом, прикидка на прикидке и случайностью погоняет. Наконец, у людей не выдерживали нервы. 30 июня два матроса бежали вместе с вещами. С собой они по непонятной причине захватили жестянку с письмами и документами, которые дали Альбанову оставшиеся на корабле.

На пути оказался ледник, обрывающийся в воду. Кое-как нашли трещину и вырубили ступени, но наверху нет земли — только лед. Еды почти не осталось.

Марш по леднику таил свои риски. Трещины бывает плохо видно, а их глубина на практике легко может достигать нескольких десятков метров. Провалиться туда — все равно что упасть с колеса обозрения, шансы выжить нулевые.

Зато по дороге случайно столкнулись с обоими беглецами… а еще наткнулись на долгожданный мыс, птичий базар и, в конце концов, на привет от старой английской экспедиции — жестянку с запиской, где были указаны координаты точки, где они находятся!

Однако именно здесь, когда самое трудное, казалось бы, осталось позади, истощенные люди начали умирать. Четверо шедших по суше просто исчезли. Что с ними, неизвестно — вероятно, они провалились в трещину. Еще два матроса просто умерли от истощения.

Осталось четверо на двух каяках. Затем их разметал ветер, в тумане они потеряли друг друга окончательно. Штурман Альбанов и матрос Конрад продолжали идти к мысу Флора — к зимовью — вдвоем.

Через 3 месяца после ухода со «Святой Анны» Альбанов и Конрад добрались до зимовья. Бревенчатый дом и запас продовольствия позволили бы им даже провести еще одну зиму, но этот финальный подвиг не потребовался. Так получилось, что их заметила возвращающаяся экспедиция Седова на корабле «Святой Фока». Сам Седов уже умер, но его экспедиция в основном уцелела. Альбанов и Конрад оказались единственными, кто выжил.

В литературе позднее об Альбанове писали разное, в том числе некомплиментарно. Однако первые слова этого человека, когда его подняли на борт, были просьбой о помощи с поиском четырех пропавших из сухопутной группы. Но тут уж шансы были нулевые: трещины во льдах имеют скверную тенденцию: они еще и меняют положение. Скорее всего, от тех бедолаг не осталось даже тел — какие там тела, когда ты между двумя движущимися ледяными горами…

Хотя шла Первая мировая, остатки пропавших экспедиций все равно искали. Поиски вели два отряда — капитанов Исхака Ислямова и Бориса Вилькицкого. Суммарно пропавшими числились три экспедиции сразу. Искали с размахом, используя гидросамолеты и корабли.

Оба моряка по возвращении были мобилизованы. Альбанов погиб где-то во время Гражданской войны. Конрад после Гражданской служил матросом, кочегаром и умер в 1940 году. Он крайне неохотно говорил об экспедиции, что породило массу спекуляций на тему того, что же он скрывал. На самом деле, этот человек скорее мучился от ПТСР. Вообще, спекуляций на тему экспедиции Брусилова было неимоверно много. Например, что Брусилов, де, вернулся вместе с Ерминией в Европу, но инкогнито. Или что «Святая Анна» до сих пор кружит где-то в морях и льдах как «Летучий голландец». И про потопление «Анны» немецкой подводной лодкой.

Откуда берутся все эти легенды, совершенно понятно. Источников очень мало — собственно, выписка из бортжурнала, которую принес Альбанов, да воспоминания самого Альбанова, еще дневник Конрада — и все. Белых пятен в этой истории полно, а где белые пятна — там и всяческие версии разной степени безумия. Когда ничего не известно, сочинить дозволено все.

Но если просто и честно посмотреть реальности в глаза и отбросить домыслы, то мы не знаем и едва ли когда-то узнаем точно, как встретили свой последний час Георгий Брусилов, Ерминия Жданко и еще 20 человек, кто остался навеки в Северном Ледовитом океане, став жертвами, отданными во имя покорения нашей страной и всем человечеством этого дикого края.

Взгляд в неизвестное

До определенного момента в Европе вообще слабо представляли, что такое Россия. Самым емким словом для нее было «неизвестность». Это была просто загадочная территория за пределами цивилизации. Русь, например, упоминается в «Песни о Роланде», но в каком ряду! Там сарацины приводят на битву с франками все воинства мира, и в рядах мусульманского войска загадочным образом появляются персы, прибалтийские племена, армяне, мавры, негры, курды, турки, гунны, ну и русы — почему-то наши предки в одном полку с нубийцами. Здесь, понятно, автор просто надевал все лучшее сразу и выписывал в противостоящее Роланду войско все народы, о каких слышал за пределами католической Европы.

По понятным причинам лучше прочих обстояло дело с пониманием, что такое Русь и где она находится, у скандинавов. Викинги торговали с Русью, часто путешествовали через нее транзитом, другие осели в наших краях, и, наконец, как считается, первая правящая династия нашей страны, Рюриковичи, тоже была скандинавского происхождения. Поэтому в сагах Русь упоминается не как удивительная страна, а как вполне нормальная часть мира викингов.

Скажем, в исландской «Саге о людях из Лососьей долины» фигурирует купец по имени Гилли по прозвищу Русский. Этот самый Гилли занят делом, по нынешним временам неблаговидным: героям саги он продает рабыню-ирландку. Но зато, как подчеркивается, торгует честно. В «Саге о Стурлауге Трудолюбивом» или об Ингваре Путешественнике Русь даже выглядит трудноотличимо от самой Скандинавии. Те же конунги, которые сражаются друг с другом; такие же герои, те же естественные и сверхъестественные проблемы.

В эпоху монгольского ига Русь по понятным причинам надолго выпадает из западной культуры. По-настоящему ее снова открыли уже во времена Московского государства. И вот тут разыгралась настоящая драма.

Взгляд восторженный — и разочарованный

На рубеже XV и XVI веков почти одновременно произошло несколько событий глобального порядка. Европа открыла для себя огромный внешний мир, и наружу хлынули европейские солдаты, торговцы… и миссионеры. Европейцы не просто шли к новым землям, они несли слово истинной веры. Те, кто был готов к нему прислушаться, становились частью христианского мира, пусть и не на первых ролях. Но те, кто упорствовал, становились врагами.

Не подозревавшая об этих бурях Русь в то время была занята своими делами. Страна свергла монгольское владычество и собирала себя из кусков после веков, проведенных под чужой пятой. В это время на Руси и появились послы из Западной Европы, в том числе от папского престола. Эти люди в основном зондировали почву на предмет двух вещей — присоединения к борьбе против исламского мира, в первую очередь турок-османов, и унии с Римом.

Поначалу русские вызывали у католиков неимоверный восторг — огромная страна, которая уже населена христианами, осталось их только направить по верному пути. Но в вопросе турок русские оказались полными прагматиками и воевать с ними на тот момент абсолютно не хотели. Еще меньше энтузиазма вызвала идея поворота в католицизм. Так что и тон описания Руси в европейской литературе помаленьку сменился.

Скажем, у польского поэта Яна Кохановского можно видеть просто-таки полный список: «заклятый язычник», «дикая Москва».

Иногда филиппики звучат даже по нынешним меркам комично. Скажем, Джордж Тербервиль пишет: «Я мог бы с руссами сравнить ирландцев-дикарей, / Да трудно выбрать, кто из них свирепей и грубей». Быть обруганными в одной строчке с ирландцами как-то даже лестно. Но, в общем, за короткий миг русский перешел из образа благородного варвара в грязного дикаря; в типичном случае ему отдавалось право быть выносливым и храбрым, но и то с подразумевающейся приставкой «...как животное».

Турки выглядели не то что чужой, а чуждой силой; а вот русские — христиане, но не такие; похожие, но неправильные.

Тем более неожиданно звучат первые в мире стихи о Москве, и принадлежали они перу Пауля Флеминга, врача голштинского посольства в России. Флеминг побывал и в Москве, и в Новгороде Великом, и в Новгороде Нижнем, и в Астрахани. Уезжая, он написал трогательные стихи:

Так пусть во все века сияет над тобою

Войной не тронутое небо голубое,

Пусть никогда твой край не ведает невзгод!

пер. Л. Гинзбурга

Ремарка о войне неслучайна: на родине Флеминга бушевала чудовищная Тридцатилетняя война, которая уменьшила население Германии на треть. Русь казалась ему дивным мирным краем.

Взгляд на экзотику

На какое-то время была взята пауза, и новое рождение образа России состоялось в XVIII веке, в эпоху Просвещения.

Еще раз «переоткрыл» Россию Вольтер в книге «История Карла XII». Несмотря на то что теоретически это был, как сказали бы сейчас, нон-фикшен, Вольтер пользовался воображением, интуицией — чем угодно, но не достоверными сведениями. Он использовал классический современный штамп о дикой Московии, которой Пётр Великий принес цивилизацию, как Прометей. Отдельные части страны он описывал еще экзотичнее: запорожские казаки у него пополняли ряды, не иначе как воруя детей.

Вообще, если Россия использовалась как экзотическая декорация, то русские персонажи должны были оттенять какие-то качества самих европейцев или дать возможность поговорить о собственных проблемах, которые подсвечивает путешественник из далекой страны, наивный и не имеющий в Европе корыстных интересов.

При этом Россия имела еще одну занятную черту в исполнении европейских авторов. Это была страна чудес без тормозов. Почти никто ее не представлял себе настолько же хорошо, как какую-нибудь Баварию; климат, расстояния и то, что европейцы знали об общественной структуре, настраивало на экстрим. Самих русских за рубежом тоже было мало, поэтому если кто-то пускал лошадей фантазии в галоп, некому было даже его осмеять.

На страницах романов фигурировали чудовищные животные, обитающие в России; люди в образе благородных или не очень варваров. Для героев такой литературы поездка в Россию была случаем проявить удаль и выдающиеся качества. Знаменитый барон Мюнхгаузен, например, хвастается, что получил от Екатерины II предложение разделить «ложе и корону». Он же, само собой, постоянно убивал то волков, то медведей, и это были чудовищные, со знаком качества, волки и медведи.

Именно западным наблюдателям принадлежат и некоторые афоризмы, связанные с Россией, например оборот «потёмкинские деревни». Григорий Потёмкин, организуя вояж Екатерины Великой в Крым, действительно старательно наводил марафет повсюду на пути императрицы, но, в сущности, изощрялся не сильнее, чем в наши дни организуют торжественную обстановку во всех странах ради глав иностранных государств. Однако путешественники-иностранцы из свиты царицы, распаленные слухами о России, то ли погрязшей в дикости, то ли просто мистической и загадочной, не могли поверить в то, что видели реально, — просто благоустроенные, зажиточные деревни, прибранные и украшенные к визиту важных гостей.

Взгляд на другого

XIX век принес свои новшества. Мировая политика оформилась как противостояние держав, а повсеместным явлением стал национализм в классическом современном понимании. Россия была в наибольшей степени открыта миру, культурный обмен шел постоянно, и, что немаловажно, появился рынок — книги и живопись стали относительно массовым товаром.

В начале XIX века русские остаются для Европы уже не то чтобы невиданным народом, хотя и явно отличающимся. Мы по-прежнему в глазах мира огромная деспотическая страна, но уже можно различать нюансы. Некоторые черты получили неожиданное переосмысление. Так, православие теперь могли трактовать уже не как еретическое учение, а, наоборот, как признак одушевленности, сохранения того, что на Западе утеряли. В итоге дипломат и писатель Эжен-Мельхиор де Вогюэ сделал своеобразный финт:

Русские поддаются влиянию всех доктрин, приходящих извне, они становятся скептиками, фаталистами, позитивистами, однако безотчетно, в потаенной глубине своих сердец, они по-прежнему остаются христианами.

Со временем образ давящей тирании никуда не делся. Русский у западного автора и вообще творца — это или тиран, или жертва тирании. В классической детской книге Эдит Несбит «Дети железной дороги» есть положительный русский персонаж — социалист, некогда посаженный в тюрьму за книги о тяжкой судьбе детей. Зато в бесчисленном множестве романов русские — это вообще просто суровая почти обезличенная сила, которая подавляет попытки противостоять себе.

Образ России в западном искусстве вышел не то чтобы привлекательный, но точно масштабный. Огромная страна, трудно доступная пониманию, чаще отталкивающая, но и завораживающая. И почти никогда этот образ не такой, чтобы мы могли узнать в нем себя. Изображение России и русских средствами искусства — это уж точно та область, которой мы должны заниматься сами.

Иллюстратор: Лиза Ложка

В конце 1970-х и начале 1980-х США чувствовали себя на фронтах холодной войны откровенно неуютно. СССР обновил свои ракетные комплексы и вообще наращивал мощь Вооруженных сил; на мировой арене Штаты получили несколько болезненных щелчков по носу: свержение проамериканского диктатора в Никарагуа, исламская революция в Иране и провальная попытка американцев спасти там же своих заложников и т.д. Но больше всего беспокойства американцам доставляла именно вышедшая на пик военная мощь СССР: ядерные, сухопутные силы, флот, ВВС — Советский Союз был могуч как никогда.

В Кремле как раз полагали, что восстанавливают мировой стратегический баланс. Советская элита состояла из людей немолодых, и для них поголовно Великая Отечественная война была частью личного опыта, так что ради возможности не опасаться агрессии Москва была готова пойти на многое. В реальности и США, и СССР располагали такими ядерными арсеналами, которые делали бессмысленной любую тотальную войну: победителей просто не осталось бы, а любая военная операция через пару часов перешла бы в спасательную.

Проблема в том, что о себе-то и американцы, и русские прекрасно понимали, что они не хотят войны, а вот о контрагенте ничего наверняка не знали, но были уверены в его агрессивных замыслах. Нужно еще держать в голове, что ядерный удар — это дело быстрое.

С момента, когда ракета стартует, до взрыва проходит в лучшем случае несколько десятков минут, а то и просто несколько минут. Теоретически это могло создать искушение нанести внезапный обезоруживающий удар, когда первой атакой стремительно разрушается ядерный арсенал противника и ты остаешься хозяином положения. Проблема в том, что никто не хотел такую игру в рулетку инициировать, потому что шанс, что все пойдет не так, очень велик, а переиграть в случае чего не получится, и начнется опустошительный обмен ударами всем запасом ядерных средств поражения. Однако противника что Москва, что Вашингтон видели как маньяков, которые готовы пойти на такой риск.

В 1981 году президентом США стал Рональд Рейган. Он был настроен по отношению к СССР максимально жестко и сразу начал делать пафосные и громкие заявления, а кроме того, перешел к практическим мерам. Американцы зашли на новый виток гонки вооружений и вдобавок начали массово размещать в Европе ракеты средней дальности.

Поскольку Рейган и его окружение одновременно непрерывно трещали о том, как терпению США пришел конец, на стороне СССР решили, что на сей раз речь может идти о реальном вторжении. Юрий Андропов, шеф КГБ, сформулировал четко:

Главная задача — не просмотреть военных приготовлений противника, его подготовки к ядерному нападению.

Москва реагировала по нескольким направлениям. С американцами вели переговоры, но планировали и военный ответ, если они не приведут к хорошим результатам. Наконец, чтобы не пропустить первый удар, Советский Союз инициировал «Операцию РЯН» (Ракетно-ядерное нападение) — комплекс работ по поиску признаков готовящегося наступления американцев. Поскольку подлетное время ракет из Европы было минимальным, умелая разведка должна была помочь узнать о выпаде заранее. В операции участвовали ГРУ и КГБ Советского Союза, а кроме того, к поискам признаков нападения подключили Штази — разведку Восточной Германии. ГДР располагала мощной агентурой в Европе, включая даже штаб-квартиру НАТО, и могла серьезно помочь.

Тем временем обстановка накалялась. Андропов сменил умершего Брежнева в кресле генерального секретаря. Новый генсек был решительно настроен найти черную кошку в темной комнате. Организация Варшавского договора и НАТО постоянно проводили все более размашистые военные учения. Министр обороны СССР маршал Устинов открытым текстом, через газету «Правда», заявил, что учебные маневры противника уже становится трудно отличить от реального развертывания перед наступлением. В ночь на 1 сентября из-за комплекса ошибок сторон на Дальнем Востоке был случайно сбит южнокорейский пассажирский «Боинг». Рейган витийствовал по поводу «Империи зла», русские рассматривали трагедию как провокацию против себя.

Беда в том, что президент США реально верил в то, что нес. Рейган считал, что игра мускулами отвадит СССР от агрессивных планов. Он был бы страшно удивлен, если бы узнал, как именно воспринимаются его выходки. То же верно и для Андропова: у советских лидеров в голове не укладывалось, что это именно американцы боятся начала войны и лихорадочно готовятся защищаться.

По сценарию учений силы Варшавского договора во главе с СССР вторгаются в Западную Европу и начинается обмен ядерными ударами и атаками обычных войск. Изюминкой учений стало тестирование всех уровней угрозы ядерной войны, включая DEFCON-1, — это уровень готовности, предполагающий, что ядерная война неизбежна или уже идет. Для сравнения: во время Карибского кризиса включали DEFCON-2, на ступеньку ниже.

Другой особенностью стал состав участников учений. Штаб-квартира НАТО, Комитет начальников штабов США, а также персонально президент и вице-президент США (Рейган и Джордж Буш-старший), Министерство обороны Великобритании и премьер-министр Маргарет Тэтчер, канцлер ФРГ Гельмут Коль.

Поскольку в рамках «Лучника» принимался еще целый ряд нестандартных мер, включая переброску американских военных контингентов в Европу, резко возросший трафик обмена зашифрованными сообщениями и т.д. и т.п., у нас были уверены, что война может начаться в любой момент под прикрытием учений. Масла в огонь подлили события, к учениям не относившиеся.

• Во-первых, американцы активно обсуждали (в закрытом режиме, естественно) вторжение на Гренаду, и для разведки СССР это выглядело как очень интенсивный обмен шифрованными сообщениями — о чем говорят, не можем сказать, но говорят очень много.
• А еще примерно в то же самое время смертники въехали в казармы морской пехоты США и французских десантников в Бейруте, убив около 300 солдат сразу, и в Америке ввели беспрецедентные меры безопасности.

Советские войска были приведены в полную готовность, авиачасти в круглосуточном режиме готовились к бою. Собственно ядерное оружие было готово к использованию, если что-то пойдет не так.

К счастью для человечества, у Варшавского договора был свой суперагент в штаб-квартире НАТО. Разведчик ГДР Райнер Рупп, известный Штази как агент «Топаз», сообщил, что прямой опасности нет. Руппа рассматривали как надежный источник — его более ранние сообщения были точными.

На американской стороне голосом разума в это время выступил генерал Леонард Перрутс из штаба ВВС США в Европе. Он обнаружил повышенную активность ВВС СССР, но вместо того, чтобы самому повышать ставки, предложил своему непосредственному начальству дождаться окончания учений, поскольку разумно счел, что русские могут реагировать как раз на «Лучника». И оказался прав. На нашей стороне, раскачиваясь на собственных нервах, дожидались конца учений.

11 ноября учения завершились. ЦРУ все это время пребывало в ангельской уверенности, что русские не рассматривают вероятность конфликта с США как реальную.

А вскоре американцы уже через свои источники выяснили, как именно в СССР восприняли их маневры. И тут их постигло настоящее замешательство. «Я не понимаю, как они могли в это поверить», — сказал Рейган. Позднее американские аналитики обескураженно констатировали:

В 1983 году мы могли непреднамеренно поставить наши отношения с Советским Союзом на волосок от ядерной войны.

Рейган касался темы учений 1983 года в воспоминаниях, и там проглядывали не совсем обычные для президента сверхдержавы удивление и даже сконфуженность. За время своей каденции президент США понял, что его действительно опасаются именно как агрессора. В 1985 году, после прихода к власти в СССР Горбачева, атмосфера несколько изменилась, а там уж и СССР распался. Однако уроки 1983 года остаются актуальными и для наших дней. Рейган и Андропов чуть не вошли в мировую историю как правители, ввергшие планету одновременно в самую разрушительную и самую нелепую войну в мировой истории.

К счастью, в пропасть тогда так и не сорвались. Но прошли, прямо скажем, по краю.

В 1718 году Австрия одолела Турцию в одной из многочисленных войн. Габсбурги присоединили обширные территории на стыке Румынии, Сербии и Венгрии. Эти земли полны суровой красоты, но они были небогатыми, глуховатыми, не центр мира, прямо скажем. Население нового приобретения Вены было пестрым — славяне, цыгане, румыны, мадьяры… А вскоре с новых территорий в Австрию начали доходить пугающие слухи.

Первый официальный вампир

Петар Благоевич не собирался входить в историю в качестве первого вампира, так сказать, с персональной биркой. Это был нормальный крестьянин, живший в северо-восточной части нынешней Сербии. Жизнь его была непримечательной, пока в 1725 году он не умер.

Свыше 2 месяцев спустя в его родной деревне Кисилево стали умирать люди. Скончалось за короткий срок девять человек, причем некоторые из них на смертном одре говорили, что их удушил покойный Благоевич. Вдова заявила, что к ней во сне приходил муж и требовал свои башмаки.

Напуганные крестьяне обратились к местному имперскому провизору — то есть чиновнику администрации — Эрнесту Фромбальду. Они хотели, чтобы тот совокупно с местным попом участвовал в эксгумации покойника. Фромбальд как нормальный бюрократ захотел, чтобы такие манипуляции были согласованы с вышестоящим начальством, но жители Кисилево заявили, что если он им не дозволит вскрывать могилу, они разбегутся, не дожидаясь резолюций. Тут уж Фромбальд решил, что лучше взять на себя ответственность, и вместе со священником отправился копать могилу.

Труп, к удивлению Фромбальда, неплохо выглядел, во рту имелась кровь, а волосы, ногти и борода буйно росли. Тут все решили, что думать нечего: Благоевичу проткнули сердце колом, после чего труп сожгли. Обо всем этом Фромбальд составил доклад, и именно благодаря этому отчету в мировые языки вошло слово «вампир». 

Весь доклад Фромбальда был написан, чтобы снять с автора ответственность, и он завершается буквально просьбой если что винить не его, а напуганную «чернь». Судя по всему, начальство пожало плечами, и, раз уж порядок восстановился, больше к вопросу об упырях в Кисилево не возвращалось.

На сей раз вампира прозревали в некоем отставном наемнике по имени то ли Арнольд Паоле, то ли Арнаут Павле (что вернее, Сербия же, арнауты — это субэтнос албанцев). При жизни Павле рассказывал баечки о том, как его терзал вампир, но он справился, намазавшись кровью и съев земли с могилы кровососа. От упыря это уберегло, а вот от обычных жизненных бед нет: Павле сломал шею, сверзившись с телеги. Через месяц с лишним в деревне умер еще кто-то, Павле выкопали, обнаружили кровь, проткнули его колом и сожгли — словом, как обычно.

Сначала подумали на двух женщин, умерших незадолго до того. Одна, некая Милица, была старуха, но она, по ее собственным словам, когда-то съела двух овец, убитых вампирами, и пообещала стать упырицей сама. Другая женщина, молодая Стана, умершая родами, тоже при жизни уверяла, что контактировала с вампирами — натиралась их кровью, чтобы защититься от них же.

Тут власти всполошились гораздо быстрее, чем в случае с Благоевичем. Деревня тогда находилась прямо на границе с турками, и от жителей ждали, что те будут участвовать в патрулировании рубежей, а к тому же боялись, что из Турции притащат какую-нибудь эпидемию. Так что в Медведжу после первых известий отправился врач, а затем целая комиссия, которая обнаружила, что, точно, некоторые покойники выглядят свежо, на них свежая кровь, словом, этих на всякий случай выкопали силами местных цыган и кремировали.

Проблема в том, что медицина находилась еще не на том уровне, который привычен нам. Патанатомия еще, можно сказать, не существовала, поэтому Флюкингер быстренько, за один день, осмотрел чертову дюжину трупов, сделал вывод, что они находятся в «вампирическом состоянии» (то есть кровь внутри плюс «здоровый» вид), после чего тела спалили, а врачи поехали по домам.

Именно драма в Медведже породила вал публикаций о вампиризме. Если Благоевич был первой ласточкой, то Арнаут Павле произвел сенсацию. Расследование Флюкингера велось довольно халтурно — не считать же за полноценную работу вскрытие 13 человек за несколько часов, — зато он оставил выразительное описание жуткого места, которое прямо-таки кишит вурдалаками. Так что в ближайшие годы Европу накрыл небольшой вал научных, псевдонаучных и сенсационных публикаций о вампиризме.

В основе «вампирской паники» лежала буквально пара документов. Автор первого вообще не являлся профессиональным медиком и был озабочен единственным вопросом — «как бы чего не вышло». Во втором случае армейский хирург неизвестной квалификации быстренько осмотрел трупы, сделал вывод, мол, да, вампиры, несомненно, и тоже не стал утруждать себя детальными расследованиями. Людей успокоили — и ладно.

Профи в деле: попытки разобраться с вампирами

Байки о вампирах оставались леденящей кровь экзотикой, пока касались глухой и дальней периферии. Тем более что войны с Турцией продолжались, для Австрии они не всегда были удачны, и османы вскоре прибрали к рукам большую часть оставленных территорий — вместе со всеми местными легендами. Ну а османские чиновники и солдаты были бедой пострашнее любого упыря. Как бы то ни было, дискуссии о вампирах и их природе велись, но это были несколько отвлеченные умствования. В конце концов, новых случаев не фиксируется, а к туркам не будешь же высылать комиссии.

Но в 1753 году байки о вампирах просочились через границу Австрийской империи, и вампиров начали «находить» и там. Началось с Трансильвании (самый попсовый вампир Влад Цепеш, кстати, вопреки стереотипу, никогда там не правил, он когда-то возглавлял соседнюю Валахию). Все шло более-менее по уже известному сценарию: умирают люди, затем подозрение падает на недавно умерших. Эксгумировали некую Доротех Пихсин, ее тело оказалось, по мнению людей, недостаточно разложившимся, и когда его сжигали, из трупа хлынула кровь. После этого смертей стало меньше.

А уж когда вампирская лихорадка затронула Моравию (восток нынешней Чехии), то тут императорский двор в Вене переполошился: это не где-то далеко, это уже сердце империи, один из самых богатых ее регионов, благополучие Чехии — это уже вопрос благополучия всей державы.

Императрица Мария Терезия отнеслась к вопросу очень серьезно. Ей совершенно не улыбалось столкнуться с массовой паникой, которая распространялась все дальше и дальше. На восток отправилась комиссия во главе с хирургом Георгом Талларом, кроме того, в работе участвовали профессор анатомии Иоганн Гассер и главный врач армии Кристиан Вабст. Общее руководство расследованием легло на плечи многоопытного придворного медика Герарда ван Свитена. На сей раз задача была четкой: как следует исследовать вопрос и понять, что происходит, по итогам основательного расследования.

Врачи указали на некоторые очевидные обстоятельства.

• Во-первых, никто ни разу не мог засвидетельствовать, что сам видел, как труп встал и ходит. Черный кот рядом с кладбищем? Свинья?! Замечательные свидетельства, но свинья даже возле могилы — это не вампир.
• Во-вторых, а кто свидетель? Чиновник, который ни черта в медицине не понимает изначально, и группа войсковых костоправов, которые за пределами своей весьма узкой специализации в жизни ничего не знали.
• Жертвами вампиров и вампирами по странному совпадению становились уже истощенные люди, на которых к тому же влияли строгие церковные посты. Удивительно, но вампиры выбирали именно время голода и холода, в середине зимы, когда мог чахнуть и без всяких вампиров.

Людям XVIII века были еще не знакомы многие процессы, связанные с поведением мертвого тела. Например, им еще не было толком знакомо такое явление, как жировоск. При высокой влажности, низкой температуре и недостаточном доступе воздуха происходит естественная консервация мягких тканей, а эпидермис отделяется от кожи. Все это наблюдали участники первых «вампирских процессов», но они еще не понимали, что вообще видят.

Не факт, что о жировоске хорошо знали ван Свитен и его команда, но зато они отлично понимали, что зимой, при низкой температуре, в естественном холодильнике, тело месяцами может оставаться «нетленным». К тому же, рассуждал ван Свитен в итоговом докладе, труп не разлагается мгновенно. А если гроб хорошо закрыт, почва плотная, температура воздуха низкая, то покойник может буквально десятилетиями выглядеть вполне презентабельно.

Ван Свитен буквально растоптал «вампирскую панику». За отчетом медиков последовали указания Марии Терезии о запрете традиционных мер защиты типа вбивания кольев и сожжения.

Почему вообще людей принимали за вампиров

Нам же остается добавить пару слов с высоты современного знания о человеческом организме. Многие болезни проявляются теми симптомами, которые традиционно считаются атрибутом вампиров. Ну, скажем, язвы и пузыри на коже, изменение цвета, причем при воздействии солнечных лучей покраснение усиливается — человек как будто на ровном месте получает солнечные ожоги. Одновременно он теряет вес, могут начаться галлюцинации, психоз… виноваты вампиры? Черта с два, пеллагра, тяжелый авитаминоз. Мягко говоря, не самая приятная болезнь, но легко представимая в голодную зиму.

Кровь во рту? Банальнейший туберкулез — никаких вампиров не надо, чтобы люди умирали, причем массово. А еще цинга — тоже вызванная нехваткой витаминов; тут кровотечение из десен вообще классика. Человек не сосал кровь, вся кровь во рту — его собственная. Тем более что голодающий и холодающий человек становится уязвимым даже не для конкретной болезни, а для всех болезней сразу. И вот, люди действительно умирают массово, и во рту кровь, зато труп на морозе в крепком гробу «нетленный».

А вот в мировой культуре вампиры с тех пор прописались прочно. Бедные неграмотные славянские и румынские крестьяне породили один из самых узнаваемых образов мировой культуры, просто-таки специально не придумаешь. Ну а в XIX веке Брэм Стокер соединил два совершенно разных образа: жестокий валашский господарь Влад Цепеш и анонимный кровосос из сербских легенд слились в единый образ того вампира Дракулы, который дал начало громадному семейству существ, от Носферату Фридриха Мурнау до комичных «Вампиров средней полосы». Пожалуй, Герард ван Свитен очень удивился бы, узнав, что он станет прототипом охотника за нечистью Ван Хельсинга, истребляющего упырей теми методами, которые сам он высмеивал.