Взлет стоимости золота и серебра за последний год, скачки цен на драгоценные металлы и спекулятивный ажиотаж возродили разговоры о возможном возвращении золотого стандарта, отказе от фиатных денег и «конце доллара». На самом деле мы, действительно, наблюдаем исторический перелом, меняющий структуру глобальной экономики. Таких сломов было много. Собственно, они создали и трансформировали капитализм, сформировав ту систему, которую мы видим сегодня.

В сущности, сам капитализм возник в результате подобного слома. Существует популярная точка зрения, что своим появлением капитализм обязан итальянским торговым городам: Венеции, Флоренции и Генуе. Но это не так. Итальянцы наследовали древнюю модель средиземноморской торговли, которая возникла еще во времена Ассирии. Столицу Ассирии из Ашшура в Ниневию не в последнюю очередь перенесли потому, что ассирийские цари не хотели жить в одном городе с могущественной финансовой олигархией Ашшура.

Затем центр средиземноморской торговли сместился в Финикию, оттуда в Карфаген, оттуда в Рим, потом в Константинополь. После разгрома Константинополя крестоносцами в 1204 году лидерство захватили итальянцы. Но это не имело никакого отношения к капитализму. Венеция и Флоренция продолжали традиционную модель средиземноморской торговли: вывоз золота и серебра из Европы в обмен на пряности, шелк и фарфор из Китая и Индии. То есть, они выступали торговыми посредниками по вывозу из Европы капитала.

Собственно, образ скупого рыцаря был для средневековой Европы вполне рационален: если ты скопил сундук с золотом и передал его потомкам, то они будут еще богаче, чем ты, поскольку в условиях дефицита желтого металла покупательская способность золота вырастет. Инвестировать было разумно только в сверхдоходные операции, связанные с торговлей восточными люксовыми товарами. Никакой капитализм в такой модели не возможен.

Ее сломал Христофор Колумб. Испанцы наши в Америке много золота и серебра — как уже добытого индейцами, так и в месторождениях в Андах. И эти деньги хлынули в Европу.

В XVII веке в Испании был момент, когда золотые монеты появились даже у бедняков. В этой ситуации продолжать копить сундуки стало нерационально. Покупательная способность накопленного снижалась с каждым поколением. Единственным способом сохранить уровень дохода стало инвестирование: в землю, торговлю, промышленность. И эта ситуация создала в Европе капитализм.

Позднее капитализм пережил множество «революций цен». Снижение цен на продовольствие в Европе в XVIII веке (не в последнюю очередь благодаря появлению картофеля) позволило запустить урбанизацию и промышленную революцию. Следующая «революция» пришлась на вторую половину XIX века, когда появление пароходов и рефрижераторов наводнило европейский рынок сельхозпродукцией из Аргентины, Канады и США, что обвалило цены (и стало одной из причин кризиса в Российской Империи).

Тогда перенос производства в Китай и появление на мировом рынке больших объемов сырья из бывшего СССР возымел дефляционный эффект: ТНК могли удерживать и даже снижать цены на свои товары, поскольку их себестоимость существенно уменьшилась. В результате уровень жизни среднего класса на Западе оставался высоким даже несмотря на то, что его реальные доходы начали снижаться еще в 70–80-е.

И вот эта модель доживает последние дни. Труд в Китае уже не дешев, а китайские товары начинают ограничивать по политическим мотивам. Эффект постсоветского дополнительного сырья тоже исчерпан. В западные экономики вернулась инфляция. А с ней и запрос на «вечные активы» в виде золота и серебра. Вот только отказа от фиата не будет, никто не будет возвращать экономику во времена Средневековья с вечной дефляцией и скупыми рыцарями.

Западные ТНК найдут альтернативу Китаю в Индии или странах ЮВА? Развитие альтернативной энергетики или появление термояда обвалит цены на электроэнергию? Искусственный интеллект и роботизация обвалят цены на товары и услуги? По сути, от того, как и когда произойдет очередная «революция цен», и будет зависеть новая структура мировой экономики. И то, кто в ней выиграет, а кто останется на обочине экономического роста.     

Не так давно в нашу жизнь пришло новое понятие — суперфуд. Продукт с повышенной концентрацией полезных веществ. Ягоды годжи, семена чиа, зеленая гречка и другие продукты внезапно оказались крайне необходимыми для человека. Суперфуды возникли как часть глобального тренда на здоровый образ жизни и здоровое питание.

По мере роста доходов потребители все чаще обращают внимание на то, чем они питаются. Возникает запрос на разнообразие продуктов и их соответствие требованиям ЗОЖ. Люди сами ищут новые полезные продукты. Например, недавно американские подростки открыли для себя кефир и начали обсуждать его в соцсетях как новый суперфуд.

Но, как всегда, массовый общественный запрос быстро превратился в большой бизнес. Объем мирового рынка суперфудов, по разным оценкам, составляет $180–190 млрд. Самую большую его долю составляют фруктовые напитки, фрукты и ягоды, а также семена и орехи. Понятно, что суперфуды — это маркетинговый феномен. Причем часто — на уровне государства. Все знают, что киноа — это полезный продукт. Но мало кто знает, что продвижением киноа занималось Перу на глобальном уровне.

Взлет спроса на киноа, который начался в 2012 году, является результатом маркетинговой кампании по популяризации продукта. В качестве инструментов продвижения использовались следующие методы:

• Перу пролоббировала в ФАО ООН решение об объявлении 2013 года Годом киноа;
• при поддержке загранучреждений Перу в Европе проводились «перуанские гастрофестивали», где центральное место занимали блюда с использованием киноа;
• была обеспечена публикация научных статей о пользе киноа;
• блюда с использованием киноа появились в популярных ресторанах по всему миру.

Продвижение киноа подчеркивало аутентичность продукта, социальную значимость его производства для жителей региона Анд, а также уникальные полезные свойства киноа. В итоге за 10 лет Перу стало лидером по экспорту киноа в мире, увеличив экспорт киноа в стоимостном выражении в 7 раз, а его объем превысил $100 млн.

И тут нужно не ошибиться с продуктом. Он должен быть действительно полезным, его вкус должен быть приемлемым для большинства потребителей на целевых рынках, он должен иметь потенциал с точки зрения использования в гастрономии, а также мы должны иметь возможность обеспечить существенный рост его производства без потери качества, иметь надежную систему сертификации.

Что еще важно? Этот продукт должен быть новым для потребителя. Его появление должно быть новостью. Потребитель не знал о его существовании или слышал о нем, но не пробовал. И тут ему говорят: этот продукт из России укрепляет здоровье и продлевает жизнь. Ты хочешь улучшить свою жизнь? Съешь его. Если мы сможем это сделать, мы получим новую индустрию на сотни миллионов долларов ежегодных продаж.

Россия обладает большим количеством суперфудов. У нас, как и у Перу, есть колоритные этносы и сообщества, чью культуру можно использовать в качестве основы для сторителлинга. Арктические ягоды, сибирские орехи — яркий тому пример. Но проблема в том, что их сбором занимаются небольшие производители, не обладающие возможностями даже реализовывать свою продукцию в других регионах, не говоря уже о системном экспорте. Нужна инфраструктура по аккумулированию, доработке, сортировке и фасовке такой продукции.

Экспорт кедровых орехов в Китай имеет место быть, но это поставки сырья, а не премиального продукта с высокой добавленной стоимостью. Вся маржа от их торговли остается по ту сторону российско-китайской границы. И пока в нем не появится маркетинг, он так и останется экспортом сырья.

Есть еще гречка, традиционный русский продукт, обладающий полезными свойствами и, что важно, потенциалом существенного увеличения объема производства.

Налог на добавленную стоимость — один из основных с точки зрения наполнения российского бюджета. Согласно данным Федерального казначейства, в 2024 году сборы от НДС составили 24% от общего объема доходов федерального бюджета.

НДС появился в конце 1950-х годов во Франции, и его главной целью было уйти от недостатков налога с продаж: каскадного увеличения налогового бремени на каждом этапе производства при закупках полуфабрикатов и комплектующих при изготовлении сложных товаров, а также риска уклонения от уплаты за счет того, что НДС платится «по всей цепочке».

Но есть у НДС еще одна важная особенность — это его возврат при экспорте продукции. То есть продавая товар на внутреннем рынке, производитель уплачивает НДС, а экспортируя его — получает возмещение из бюджета на сумму заплаченного налога. Таким образом, возврат НДС косвенно стимулирует экспорт, поскольку при прочих равных он оказывается выгоднее продажи на внутреннем рынке.

Такая концепция была очень выгодна европейским странам после Второй мировой войны. Тогда европейская промышленность нуждалась в восстановлении и защите от конкуренции со стороны американских товаров. НДС решал сразу две задачи: стимулировал экспорт европейской продукции, а также увеличивал стоимость импорта за счет взимания НДС с импортных товаров.

В случае Европы данный механизм оказался абсолютно разумен, поскольку европейские страны специализируются на экспорте готовой промышленной продукции высоких переделов. Но в случае стран, которые специализируются на экспорте сырья и полуфабрикатов, система возврата НДС закрепляет сырьевую специализацию экономики. Потому что не только стимулирует вывоз сырья сам по себе, но и делает в ряде случаев сырье для импортеров дешевле, чем для собственной промышленности.

В Китае, который сегодня демонстрирует наиболее разумную экономическую политику, эту проблему решили с помощью дифференциации системы возврата НДС. То есть при экспорте готовой продукции НДС возвращается в полном объеме, а при экспорте сырья и полуфабрикатов осуществляется частичный возврат НДС.

К числу товаров, по которым в Китае осуществляется частичный возврат НДС, относятся металлы и руды, уголь и нефтепродукты, минеральные удобрения, стекло, пластмасса, бумага, хлопок-сырец, пряжа, цемент. Ставки возврата могут меняться. Тем самым китайское правительство стимулирует сырьевых производителей продавать свою продукцию внутри страны, что оказывает дополнительную поддержку китайской перерабатывающей промышленности и делает китайские промышленные товары более конкурентоспособными.

В России НДС начали применять с 1992 года. Со временем он стал одним из основных фискальных инструментов, «любимым налогом» Минфина. Но если с фискальной точки зрения НДС оказался очень успешен, то с экономической ситуация более сложная. Де-факто возврат НДС стимулирует экспорт из России сырья и полуфабрикатов, ухудшая производственную структуру экономики. Поэтому в российских условиях китайский опыт представляется очень актуальным. Невозможно одновременно снижать зависимость от сырьевого экспорта и стимулировать этот самый экспорт через возврат НДС.

В Африке проживает почти 1,5 млрд жителей. И население континента быстро растет — темпом порядка 2,6% в год. Это ставит перед правительствами африканских государств задачу обеспечить свою продовольственную безопасность.

Россия помогает государствам континента обеспечивать продовольственную безопасность и доступность базовой сельхозпродукции. Наша страна является крупнейшим поставщиком продукции АПК в страны Африки в физическом выражении — более 20 млн тонн в 2023 году, с долей более 14% от всего объема африканского продовольственного импорта. В том числе на поставки из России пришлось более трети импорта государствами Африки пшеницы, ячменя и подсолнечного масла. Таким образом, Россия выступает поставщиком базовых сельскохозяйственных продуктов, обеспечивающих повседневное питание большинства населения Африканского континента.

Основу российского экспорта в Африку составляют зерновые. В текущем сельскохозяйственном сезоне 2024/25 годов произошел его существенный рост.

В Северную Африку мы нарастили свои поставки на фоне проблем с урожаем в Европе в 2024 году. В результате доля российской пшеницы достигла 80% в импорте Египта, 40% — в импорте Марокко и 35% — Алжира. Африка южнее Сахары также существенно увеличила закупки российской пшеницы. Это произошло на фоне снижения на 30% поставок европейской пшеницы.

Понятно, что улучшение ситуации с урожаем пшеницы в ЕС в новом сезоне усилит конкуренцию на Африканском континенте. Тем не менее сотрудничество с африканскими странами в сфере торговли продовольствием останется базовым для развития наших отношений. Россия — одно из немногих государств мира, кто обладает потенциалом дальнейшего наращивания производства сельскохозяйственной продукции. Этим мы выгодно отличаемся от тех же европейцев, которые в условиях изменения климата и реализации «зеленой» политики вынуждены сокращать объем сельхозпроизводства.

В этих условиях для растущего Африканского континента мы являемся не просто крупным, а стратегическим партнером в области обеспечения стабильности сельскохозяйственных рынков и продовольственной безопасности африканских государств.

Фото обложки: Дмитрий Рогулин / ТАСС

Одна из особенностей современной экономической политики — преобладание микроэкономики над макроэкономикой. Считается, что именно хорошее состояние на уровне микро (отдельных компаний, отраслей, производств) автоматически улучшает ситуацию во всей экономике. Но не все так просто. Как известно, сложная система не является простой суммой элементов, из которых она состоит. Так и экономика не является просто суммой всех своих частей — от домохозяйств до корпораций. Макроэкономика — это отдельная система со своими закономерностями. И макроэкономическая политика должна это учитывать.

В чем отличие? Например, в макроэкономике одним из важнейших параметров являются ожидания. Если бизнес ожидает хороших перспектив развития, он инвестирует, и развитие случается. Если домохозяйства ожидают роста доходов и улучшения ситуации, они тратят, увеличивают спрос, что приводит к экономическому росту. Это называют самосбывающимся прогнозом (и наоборот, если все ждут девальвации рубля, все покупают валюту, и девальвация случается).

Именно поэтому центральные банки отслеживают не только показатели инфляции, но и инфляционные ожидания. Им важно понимать, ожидают ли население и бизнес ускорения роста цен или замедления. Ведь в одном случае они начнут активнее тратить (чтобы успеть купить, пока не подорожало), а в другом случае — нет. При этом ожидания часто иррациональны и подвержены медийным манипуляциям.

С точки зрения микроэкономики конкуренция не обязательна. Наоборот, чаще всего выгодна специализация и эффект масштаба, когда за счет большого объема производства постоянные издержки «размазываются» на большое количество единиц продукции. Это позволяет добиться наименьшей цены на единицу товара.

В результате развития специализации на всю планету Земля есть три производителя литографического оборудования для производства чипов (и у одного из них — голландской ASML — 90% рынка). И такое сплошь и рядом. В огромном количестве отраслей есть один-два поставщика ключевых деталей или оборудования на весь мир. Как итог — конкуренция снижается, эффективность экономики падает. Но это на уровне макро. На уровне микро — высокие прибыли и гарантированный сбыт.

В нашей истории такое уже было. В СССР строили гигантские предприятия, которые обеспечивали своей продукцией всю страну. За счет большого объема выпуска эти предприятия имели низкую себестоимость каждого отдельного изделия. Население получало качественные и относительно недорогие товары.

Ассортимент продукции не менялся десятилетиями, технологии тоже. И если сразу после запуска завод был технологически передовым, то через 20 лет — отсталым и неэффективным. Достаточно вспомнить такие примеры, как ВАЗ или московский завод «Рубин». И рост числа таких заводов снижал эффективность всей экономики.

Другим серьезным отличием макро и микро является отношение к деньгам. На микроуровне деньги — это то, что было заработано, унаследовано или взято в кредит. Если где-то 100 рублей прибыло, значит в другом месте 100 рублей убыло. Это логика микроэкономики. На макроуровне все не так. Там деньги могут возникать «из воздуха» и так же исчезать в никуда. Государство создает деньги и говорит — это деньги.

До XX века деньгами было золото. Потому что государства его таковым признавали. Но потом одно за другим они отказались признавать золото деньгами, и все — никому сегодня не придет в голову попытаться расплатиться золотыми монетами при покупке чего-либо. И вот Сальвадор признал биткоин средством платежа. И создал у себя новый аналог золота.

Это немыслимо для микроэкономики, но деньги создаются (и уничтожаются) политическим решением, а не «трудом», «доходом» или «накоплением» (хотя, конечно, все не так просто, иначе можно было бы политическим решением всех сделать богатыми). Поэтому на уровне макроэкономики можно тратить «незаработанные деньги». Например, Банк Японии выкупил весь рыночный госдолг с помощью прямой эмиссии.

Еще один важнейший элемент макроэкономики — общественное благо. Это благо, которое является одновременно неисключаемым и неконкурентным. Использование такого блага одним человеком не препятствует доступу других людей и не снижает его доступность для других. Общественными благами являются транспортная и социальная инфраструктура, низкий уровень преступности, высокий уровень образования и здравоохранения, справедливая судебная система.

Это то, во что выгоднее инвестировать всему обществу, а не отдельным людям и компаниям, даже очень богатым. Потому что в этом случае происходит синергетический эффект — тот самый переход количества в качество, по Гегелю. И общее общественное благо оказывается лучше блага индивидуального: лучше жить в безопасной Швейцарии, чем в охраняемом поселке в ЮАР. То есть людям выгоднее тратить деньги на общие блага, чем пытаться все купить в частном порядке. 

Уже один этот перечень примеров показывает, насколько макроэкономическая политика не сводима к принципам корпоративного управления. Однако на протяжении многих лет экономическая политика и на Западе, и в России была сведена к микроуровню: налоговым льготам, условиям ведения бизнеса, поощрению инвестиций. Эти решения, хотя и принимаются на уровне государства, влияют на конкретные бизнесы, не затрагивая ни другие бизнесы, ни макроэкономику в целом.

Когда произошла эта победа микро над макро? В результате перехода к рейганомике в 80-е годы. Главным постулатом стало, что бизнес лучше знает, как сделать лучше. Но бизнес видит только свой микроуровень (даже если это глобальная ТНК). Макроуровень его интересует только в формате результата (рост спроса, улучшение финансовых условий и тому подобное). Поэтому основой экономической политики стало снижение налогов и поддержание низкого уровня инфляции. Потому что это то, что нужно бизнесу и населению «здесь и сейчас». Какие это создает перекосы на макроуровне — долгое время никого не волновало.

И вот сегодня пришло время «собирать камни». Уровень госдолга не позволяет и дальше снижать налоги. Структурные перекосы не позволяют удерживать низкий уровень инфляции. Настала пора вернуться к макроэкономической политике. И Трамп пытается это сделать (пошлины, энергетика). Но его проблема в том, что нового Кейнса нет. Поэтому все выглядит как несогласованные действия, к тому же противоречащие друг другу.

Нужна новая макроэкономическая политика. И кто ее реализует, тот и выйдет в лидеры в XXI веке.