Борис Смелянцев

История эта началась не то чтобы давно, а просто очень давно. Ходил я еще под стол пешком, и было мне всего 5 лет от роду. Как ни странно, я до сих пор помню, как это началось. Одним не очень прекрасным утром я, совсем еще малявка, проснувшись, почувствовал, что что-то не так. Причем понять, что же именно не так, по малости лет и отсутствию опыта не получилось. Попробовал встать на кровати и… как подкошенный, рухнул назад: голова закружилась, и сознание куда-то «провалилось». Оказалось, это была всего-навсего скарлатина. С высокой температурой. Ничего необычного в скарлатине у 5-летнего малыша, конечно, не было.

Почему, если порок был врожденным, его обнаружили только в 5 лет, теперь можно лишь гадать. Видимо, сказались слабая оснащенность сельских амбулаторий в СССР периода конца 1950-х – начала 1960-х да малоопытность педиатров в этих самых амбулаториях. Но с тех пор и лет до 25 все педиатры, а потом и терапевты, приставляя впервые стетоскоп или фонендоскоп к моей груди, задавали один и тот же вопрос: «Что с сердцем, ревматизмом не болел?»

С тех пор в моей медицинской карте появилась запись «Врожденный порок сердца». Однако классифицировать сей порок не смогли не только врачи обслуживавшей наш поселок амбулатории, но даже и в районной детской поликлинике, поскольку никаких иных средств диагностики, кроме электрокардиографа да старого доброго стетоскопа, у кардиологов тех времен не имелось. Вообще-то, как я потом узнал, при каждом виде порока шумы сердца имеют некоторые характерные особенности. Но шумы моего сердца характеризовались как «неясные, смазанные».

Продолжалось так лет до 10–11, пока педиатр нашей амбулатории не предложила моей маме путевку на обследование в областной детской консультационной поликлинике, располагавшейся тогда на Большой Серпуховской улице в столице. Только оттуда я, наконец, приехал с уточненным диагнозом: «Врожденный порок сердца. Дефект межжелудочковой перегородки, компенсированный, без нарушений гемодинамики». То бишь дырочка в моей межжелудочковой перегородке была слишком малой, чтобы серьезно нарушать процесс кровообращения. Посему никакого оперативного вмешательства мне рекомендовано не было.

До самого призывного возраста все для меня ограничивалось лишь справкой о необходимости «легкой нагрузки» на уроках физкультуры. Впрочем, ни при мальчишеских играх во дворе, ни на этих самых уроках физкультуры реально никаких проблем с сердцем я не испытывал, так что класса с 6-го и справку физруку перестал отдавать, занимаясь на уроках вместе со всеми.

На первой медкомиссии как допризывника меня привычно спросили о проблемах с сердцем, но я к тому времени свой уже заученный наизусть диагноз называл бегло. Что писал кардиолог в карте, мне неведомо. Правда, выслушивали стетоскопом всегда подолгу, прикладывая его к разным местам груди в области сердца.

В медкомиссии в то время было два кардиолога. Один, как я потом узнал, — сам председатель комиссии. А кроме него, еще один доктор с бородкой, напоминающей Айболита. Он меня первый раз и осматривал. Опять же, как выяснится потом, мой случай был, так сказать, «пограничным». Поскольку дефект был небольшим, полностью компенсированным и без нарушений гемодинамики, то риск каких-то серьезных проблем мог возникнуть только при ОЧЕНЬ больших нагрузках. Хотя кто мог гарантировать отсутствие таковых при службе в Советской армии?

Что ж, потери в армии и в мирное время случаются. На то и существует понятие «допустимые потери». Но я косить от армии совсем не собирался. Настроен был идти служить, если признают годным и после школы не поступлю в высшее учебное заведение. Все рассказывал, как на самом деле и было. Что каких-то неприятных ощущений или болей со стороны сердца практически не ощущаю. Разве что когда уж на совсем большую дистанцию ходить или бежать приходится, да еще в жару, колющие боли в груди иногда случаются.

«Айболит» предложил мне лечь на кушетку, сам присел на край, приложил стетоскоп к области моего сердца. Сначала в одном месте, потом — в другом, в третьем… Все шло по привычному сценарию. Недолго «побродив» стетоскопом по левой стороне моей груди, доктор сел писать заключение. Не могу знать, что он написал в медкарте. Но, похоже, что, не услышав ясной картины сердечных шумов, написал что-то вроде: «Диагноз не подтвержден». А я продолжал лежать на кушетке, ожидая вердикта.

Тут в кабинет вернулся председатель медкомиссии. Он часто выходил из кабинета и через какое-то время возвращался. Видимо, председательские обязанности не позволяли ему долго оставаться за рабочим столом в своем кабинете. Председатель взглянул через плечо «айболита» на его записи в моей медкарте. Что-то его в этих записях зацепило. Возможно, его профессиональное самолюбие было задето тем, что кто-то сумел поставить диагноз, а его подчиненный не может аргументированно этот диагноз ни подтвердить, ни опровергнуть. А возможно, что-то еще. Но председатель подсел ко мне на кушетку и очень скрупулезно начал сантиметр за сантиметром прослушивать всю область сердца на моей груди.

Медосмотр в военкомате окончен. Каждого из призывников по одному вызывают в последний кабинет, где ему объявляют вердикт комиссии. В свою очередь захожу в этот кабинет и я. За столом председатель и еще, кажется, два или три других врача. Председатель зачитывает мне решение комиссии: «Признать негодным к военной службе по статье 26а графы II расписания болезней с исключением с воинского учета». Через неделю мне вручили так называемый «белый» военный билет с записью: «Годен к нестроевой службе в ВОЕННОЕ время».

Я отнесся к этому философски: негоден в мирное время, так негоден. Признали бы годным, все равно не расстроился бы. Я еще не догадывался, что «белый» военный билет автоматически закрыл мне двери для поступления на дневные отделения ВСЕХ ВУЗОВ страны, в которых были военные кафедры. А во времена СССР гораздо проще было перечислить вузы, в которых таких кафедр не было… Абсолютно все технические вузы, например, имели военные кафедры, что называется, по определению. Но история на этом далеко не закончилась!

Прошло еще 6 лет. Поскольку армия мне не грозила, а материальное положение в семье было сложным, то после окончания средней школы (с отличием) я не стал поступать в вуз, а уже в июле, когда в самом разгаре шли вступительные экзамены в высшие учебные заведения, устроился на работу. Через год поступил на вечернее отделение МВТУ им. Н. Э. Баумана. И только когда подавал документы, выяснил, что на дневное отделение у меня бы их просто не приняли по причине «белого» военного билета. За прошедшее время я уже успел окончить четыре курса и учился на пятом. До диплома оставался всего год.

В военкомате в общем зале собралось человек 40 разного возраста: от 19 и до верхней возрастной границы призыва, 27 лет. Сначала перед нами выступил какой-то офицер и произнес примерно такую речь: «В связи со сложной демографической обстановкой в стране Министерством здравоохранения было пересмотрено расписание болезней, дающих основания для признания негодным к военной службе. Часть статей из разряда «негоден» переведена в разряд "годен"». И добавил, уже неофициально: «Такие, как вы, у нас уже по полгода служат!»

«Здравствуйте, приехали!» — думаю. Я ж не против был отдать долг Родине в свое время! Взяли бы тогда, пошел бы служить без разговоров. А теперь, в 23, за год до диплома?! На Моспочтамте, где я в то время работал, были коллеги, недавно вернувшиеся из армии. Рассказывали в числе прочего, как нелегко служить таким вот «переросткам». И, конечно, воспоминания об этих рассказах еще больше повергали в уныние.

Все разбрелись по кабинетам врачей на переосвидетельствование согласно своим диагнозам. Я, естественно, попал в кабинет кардиолога. Захожу. За столом молодая женщина, не более чем 3–4 года после мединститута. Слушать сердце стетоскопом даже не стала. По вопросам, которые задает, понимаю, что решение она уже приняла: напишет «годен». Настроение, конечно, ниже плинтуса. Но держусь, делать-то нечего…

Вроде бы Фортуна вновь начала разворачиваться в мою сторону лицом. Но не бросаться же к нему с «апелляцией»?! Не по-мужски как-то получится. Зашел-то председатель медкомисии, конечно, не по моему вопросу. Он про меня за эти годы давно уж и думать забыл. Конечно, сейчас уже не помню, о чем он у этой врачихи спросил. Сижу и отчетливо понимаю, что в следующую минуту Фортуна в лице предмедкомиссии повернется снова ко мне спиной. А я вместо работы над дипломом на пару лет поеду в какой-нибудь отдаленный район громадного СССР отдавать долг Родине. С горькой иронией вспомнил, как после окончания школы собирался ехать на комсомольскую стройку. Но в райкоме комсомола меня «завернули» как раз по причине «белого» военного билета. На стройках коммунизма нужны были здоровые люди.

В этот самый момент, может, по привычке все проверять самому, а может, зная о способности своих подчиненных прогибаться под давлением начальства, председатель комиссии заглянул через плечо молодой коллеги в запись в моей медкарте. Прочитал. Сразу посуровел. Спрашивает у нее, уже достаточно строгим и повышенным голосом: «Вы что тут пишете?!» Она молчит. Председатель продолжает: «Вы видите заключение: статья 26а графы II расписания болезней — негоден с исключением с воинского учета?!» Врач, составлявшая на меня заключение, стала оправдываться: «У меня тут половина с 26а и 26б...» Председатель, еще более повысив голос: «Вы видите: статья 26а графы II расписания болезней — негоден с исключением с воинского учета?!!» Повернулся и вышел. А осматривавшая меня врач начала переписывать заключение заново.

Офицер, обращавшийся к переосвидетельствуемым со вступительным словом, был явно обескуражен. Видимо, председатель комиссии до конца оставался верен профессиональной этике и на компромиссы под давлением начальства не шел. В тот день признали негодным далеко не только меня одного. Сколько уж времени продержался на своем посту председатель медкомиссии с такой профессиональной и гражданской позицией, не знаю. Но меня больше на переосвидетельствование ни разу не вызывали.

Впрочем, через 4 года мне уже исполнилось 27 лет — с этого возраста рядовыми на срочную службу уже не призывали. А еще через пару лет у меня, неожиданно для меня самого, стало уже трое детей, что в те годы тоже было основанием для исключения из списка призывников.

Когда уже в этом году я эту историю по подходящему поводу рассказал коллегам, то самый опытный из нас, Владимир Михайлович, человек очень уважаемый и заслуженный, имеющий даже правительственную награду СССР за мужество, проявленное при ликвидации аварии на Чернобыльской АЭС, пробасил: «Дело случая. У тебя случай, что он зашел». Но, несмотря на все уважение к Владимиру Михайловичу, я с ним не согласился: «Что зашел — случай. Что перепроверил за своей подчиненной, скорее, привычка. Привычка все делать профессионально, скрупулезно и без скидки на внешние трудности и проблемы».

Но в целом судьбу человека все же определяют не случайности, а закономерности. И вот тут очень важно, с кем его по жизни сводит тот самый случай. Или, если хотите, судьба, что больше нравится. И история, рассказанная мной, совсем не о случае, а о людях, не утрачивающих профессионального подхода к делу ни при каких обстоятельствах. О профессионализме детского врача из областной поликлиники, поставившей мне первичный диагноз в 11 лет. Ведь время, которое выделяют врачу на осмотр больного, всегда было весьма ограниченным. И она тоже могла отпустить меня восвояси без точно установленного диагноза, как поступали врачи, выслушивавшие меня до нее. И, конечно, о профессионализме председателя военно-медицинской комиссии, дважды проявленном только в отношении лично меня. Когда за дело берутся настоящие профессионалы, можно быть спокойным: никакие случайности и «внешние воздействия» не позволят свершиться несправедливости. И это — закономерно.

— А что, Колька, не махнуть ли нам с тобой к твоему дяде Толе? — спросил своего белобрысого друга черноволосый Борька, разгоняясь на лыжах по скрипучему от мороза снегу под небольшой уклон.

— Давай, — сразу загорелся Колька. — Представляешь, как он обрадуется, узнав, что мы на лыжах пришли?!

Впрочем, цвет волос каждого из ребят разглядеть было непросто. День был безветренный и солнечный, вроде самая что ни на есть «лыжная» погода. Зато на градуснике столбик опустился до –30°. Однако дело было в январе 1972 года, во время зимних каникул. А в те годы какого мальчишку мог остановить подобный пустяк? Даже родители не возражали, заставив только одеться потеплее: не в лыжные костюмы, а в зимние пальто и шапки-ушанки, чтобы не отморозить уши…

Номинально обоим мальчикам было по 13 лет. Но Борька был на 10 месяцев старше Кольки, которому только-только исполнилось 13 и он учился в пятом классе. Зато Борьке, который учился уже в шестом, через полтора месяца должно было стукнуть 14. Несмотря на преимущество в возрасте, Борька по всем параметрам уступал другу в физических кондициях. Колька был и повыше сантиметра на три, и покрупнее. Да и во всех мальчишеских единоборствах Колька безоговорочно одерживал верх.

Это вообще была странная дружба: круглый отличник Борька и закоренелый троечник Колька. Но этому факту было простое объяснение. Оказывается, у обоих пацанов с рождения было неважно со скоростью реакции и координацией движений. Поэтому успехов в спортивных играх, без которых в начале 1970-х не обходился ни один двор, ни одна сколько-нибудь многочисленная ребячья компания, у парней не было от слова «совсем». Да и другие командные игры: салочки, жмурки и пр. превращались для наших друзей в непростое испытание. Поэтому они избегали больших мальчишеских компаний, а почти всегда вдвоем либо втроем, с частенько подключавшимся к ним Колькиным одноклассником Юркой, играли где-нибудь на берегу протекавшей недалеко от дома речки Десны. Или в опустевших зимой казенных дачных поселках, а то и где-нибудь в лесу. Играли в рыбаков, охотников, индейцев, партизан, разведчиков и прочие мальчишеские игры. И получали удовольствие от процесса игры, не думая о том, насколько быстро или ловко им удается очередное действие.

Мальчики успели проехать километров пять, сначала заехав в лес за дачным поселком Академии общественных наук, затем, выйдя из леса, доехали до военного городка, что примыкал к Калужскому шоссе в районе 36-го км. Тут-то Борька и выступил с предложением ехать к Колькиному дяде.

Колька уже не раз предлагал совершить такой лыжный поход. А Борька по своему обыкновению все сомневался: он вообще был осторожным парнем, авантюр не любил. Будучи отличником и решив не одну задачу типа «Из пункта А в пункт Б», он понимал, что от 36-го км до дальнего от них края деревни Десна уже четыре километра. А сколько там еще выходило от деревни до поселка, где жил брат Колькиной мамы, Борька представлял смутно. Но понимал, что никак не меньше километра. С учетом уже пройденных четырех получалось почти десять. Для 13-летних пацанов путь не близкий — норматив взрослого лыжника.

До деревни Десна мальчикам предстояло пройти по снежной целине. На шоссе движение было интенсивное, даже по обочине на лыжах идти было опасно. Ни лыжни, ни пешеходной дорожки вдоль шоссе не было. Этого рассудительный отличник Борька почему-то тоже сразу учесть не догадался. Первым шел Колька. Сначала он пер, как танк, воодушевленный начавшимся воплощением своего давно задуманного плана. Но, даже несмотря на свое превосходство в физической силе, метров через 200 по целине выдохся и пропустил вперед Борьку. Тот тоже с ходу попробовал «рвануть», как Колька, но сразу почувствовал, насколько тяжелее идти по целине первым. Его хватило от силы на 100 метров. Тут-то в его душу и закрались первые сомнения: стоило ли вообще отправляться в такое путешествие. Но поскольку, по его прикидкам, больше половины они уже прошли, не возвращаться же назад! Так они и шли. Намечали где-то впереди очередной ориентир, а затем две трети каждого пути до него впереди шел Колька. И только на последней трети его сменял Борька. Зато мороза мальчики не чувствовали от слова «совсем». В зимних пальто от такой интенсивной нагрузки им было даже жарко.

Наконец добрались до деревни Десна. Тут Калужское шоссе с его интенсивным движением уходило в обход деревни. Поэтому по идущему через деревню старому участку шоссе можно было спокойно ехать по обочине. Да и дорога к реке шла под горку. Уставшие мальчики приободрились, воспряли духом и, подшучивая друг над другом, покатились вниз. После моста через Десну дорога вновь пошла в гору, но до края деревни, где был поворот в сторону поселка, являвшегося конечной целью их путешествия, оставалось не больше пяти минут на лыжах. Борька уже предвкушал скорый конец пути.

Борька потихоньку начинал злиться и на Кольку, и на самого себя, хотя виду старался не подавать. На самом деле Колька, конечно, не собирался вводить Борьку в заблуждение. Просто он и сам плохо помнил расстояние от Десны до конечной цели их путешествия: нечасто он ходил пешком по этому маршруту… Ребята уже прилично устали. Да и пить хотелось. Недалеко от дороги увидели колодец с воротом. Набрали воды и принялись жадно пить, несмотря на мороз. От ледяной воды ломило зубы, но жажда была сильнее.

Двинулись дальше. Солнце уже начинало клониться к раннему январскому закату, когда Колька наконец крикнул: «Пришли!», указывая лыжной палкой на тускло светящиеся в сумерках окна пятиэтажек.

Дядя Толя и его супруга и правда обрадовались приходу мальчиков, хотя удивились, как это родители отпустили ребят одних в такое дальнее путешествие, да еще и в трескучий мороз. Ребят накормили, отогрели, дали 20 копеек на два билета от Десны до военного городка. И отправили в обратный путь. Тут уже Борька летел вперед, понимая, что столь позднему их возвращению родители явно рады не будут. А родительские «оргмеры» в те почти уже «стародавние» времена отнюдь не исключали применения физического наказания…

Колька, потративший днем заметно больше сил на преодоление снежной целины, постоянно отставал. Борька и подгонять его пытался, и убеждать, но разговорами силы не вернешь… Наконец добрались до деревни Десна, сели на автобус и доехали до своей остановки. Оставалось всего ничего: каких-нибудь 20–25 минут лыжного хода. Если «на свеженького». А силенок-то уже потрачено было немало… Однако хоть часов у ребят не было, но, по Борькиным прикидкам, часов 7 вечера, как пить дать, уже было. А вышли ребята из дома около 11 утра. Беспечный Колька ни о чем не задумывался. А вот у более рассудительного Бори пятая точка уже чесалась от предстоящего объяснения с родителями… И тут в смекалистой Борькиной голове родился хитрый план.

— Колька, за такую долгую прогулку нам с тобой влетит по первое число! — сказал он другу. — Давай скажем родителям, что катались в лесу, заблудились, вышли к речке Десна, пошли по ней и дошли до деревни Десна. А так как от Десны до твоего дяди куда ближе, чем до дома, мы к нему и пошли. Договорились?

До Кольки при всей его беспечности тоже дошло, что родители будут не сильно рады столь позднему возвращению «блудных сыновей». Поэтому уговаривать его не пришлось. Мальчики прошли примерно полпути до дома, когда впереди в темноте замаячили две неясные фигуры и послышался, не подобрать другого слова, женский вой: «Ой, мы бедные, ой, несчастные!!!» Мальчики недоуменно остановились. Борька шел на пару десятков метров впереди. И когда он подошел еще поближе, одна из фигур удивленным голосом Колькиной мамы вдруг изумленно сказала: «Боря!» И сразу же воскликнула: «А где Коля?!» Боря указал лыжной палкой на приближающуюся Колькину фигуру: «Вон, догоняет». А Колька уже радостно вопил: «Мамочка! Мы заблудились!» Второй из двух безутешных дам, как читатель уже, наверное, сам догадался, была мама Бори.

А события в домах мальчиков, пока они путешествовали, развивались следующим образом. Часам к трем пополудни, когда январское солнце начинает быстро скатываться к горизонту, родители забеспокоились: как-никак, а мороз-то стоял нешуточный… Ближе к четырем, когда начало смеркаться, решили, что пора выдвигаться на поиски мальчиков. Оба отца отправились в лес за дачными поселками, куда зимой вели почти все лыжни. Узнав о пропаже ребятишек, еще пара соседей по дому, надев лыжи, присоединились к поискам. Поскольку сотовых телефонов в те стародавние времена не было, а немногочисленная «поисковая команда» разбрелась по лесу, поиски продолжались долго…

Неравнодушные соседи вернулись с поисков в районе полвосьмого и, подходя к дому, столкнулись с возвращающимися домой в сопровождении мам пропавшими мальчишками. Колькин отец вернулся часам к 11 вечера. Узнав, что ребята нашлись, и выслушав всю историю их «заблуждения», он, однако, не стал прыгать от радости, а сразу поставил вопрос об ответственности и наказании. Но Колька уже знал, что отвечать. «Радуйся, что я жив остался!» — заявил он отцу. Крыть тому было нечем…

Борин отец облазил за ночь весь лес и окрестные поля. Осматривал занесенные снегом стога: вдруг озябшие ребята зарылись в стог, чтобы согреться. Домой вернулся уже утром, часов в пять. Утром Борьку ждал еще более серьезный разговор, чем Кольку. На первый раз вроде пронесло — уставший отец «допрашивал» недолго и поначалу поверил истории про заблудившихся в лесу. Но Борька был отличником не «в чужого дядю». Отец Борьки, хоть и работал простым электромехаником в банно-прачечном предприятии, имел очень цепкий ум. И Борька еще не знал, что через пару «допросов с пристрастием» он «засыплется» «расколется», что не было никакого блуждания по лесу, а была реализация заранее задуманного плана. Но главное было сделано: воспитания отцовским ремнем «по горячим следам» мальчикам удалось избежать.

Точно назвать год, в котором произошла нижеописанная история, уже не смогу. Две предыдущие случились в годы памятных для меня событий: первая – на первом году моей трудовой деятельности, вторая – в год проведения московской Олимпиады. Эта же история приключилась где-то годах в 1978–1979, и связать ее с каким-либо знаковым событием в моей жизни или жизни страны у меня не получилось. А история поучительная сразу в нескольких аспектах. С одной стороны, она учит думать, где и что можно писать, а от чего лучше воздержаться. С другой демонстрирует, насколько много формализма было в работе общественных организаций СССР в эпоху «позднего застоя». И, наконец, напоминает, насколько непредсказуем «случай, бог-изобретатель».

События, о которых пойдет речь, приключились не со мной, а с моим другом школьной поры и его сокурсниками. Друга моего звали Дима. Поступил он в МВТУ им. Н. Э. Баумана на год раньше меня и на дневное отделение. Я же учился на вечернем отделении, без отрыва от производства и на курс младше. Получается, что все произошло, когда Дима был на 3–4 курсах. Старосту группы, в которой учился Дима, звали Андрей. И к моменту описываемых событий Андрей и Дима успели сдружиться и были, что называется, не разлей вода. Как когда-то и мы с Димой в школьные годы. Был и третий участник сей истории, тоже учившийся с Димой в одной группе. Но про Андрея Дима мне очень много рассказывал, да и лично с Андреем мы не единожды встречались. А вот с третьим героем событий я не был знаком, и имя его уже из памяти стерлось. Назовем его для определенности Александром, т.е. для друзей Саней.

Еще для характеристики действующих лиц добавлю, что все они были членами ВЛКСМ, или попросту комсомольцами, что для советского студенчества было делом обычным.

Теперь нужно немного рассказать об общественной работе комсомольцев в вузах советского периода истории нашей страны. В СССР существовала масса разных добровольных научно-технических обществ (НТО). Занимались они поддержкой ученых, в т.ч. молодых, позволяя последним публиковаться на страницах издаваемых обществами журналах, и популяризацией науки. Существовали НТО в основном на членские взносы и доходы от издательской деятельности. Активных членов обществ было не так уж много, потому и взносов в казну НТО они приносили немного.

Для расширения базы плательщиков членских взносов в советские времена существовал т.н. добровольно-принудительный метод набора. Комсомольцев и членов партии из числа студентов и профессорско-преподавательского состава вузов понуждали вступать в эти общества и платить членские взносы, упирая на «партийно-комсомольскую дисциплину». Герою нашей истории Андрею как старосте группы тоже под давлением по комсомольской линии приходилось всеми правдами и неправдами сначала вовлекать сокурсников в НТО, а затем регулярно собирать с них членские взносы. А поскольку студенты были, как и сейчас, народом небогатым, все денежные сборы приурочивали к выдаче стипендии.

Поскольку Андрей был отличником, да еще и общественные нагрузки имел помимо обязанностей старосты, то очень часто находился в цейтноте. В этих случаях он по дружбе просил Диму выполнить за него то или иное поручение. Вот и в тот раз, когда подошел очередной срок сбора членских взносов в НТО, у Андрея опять случилась накладка. Поскольку история все же приключилась не со мной, да и времени уже утекло без малого 50 лет, не могу вспомнить, что за срочное дело совпало у Андрея по времени со сроком сбора членских взносов. Но и в этот раз, как и в других подобных случаях, Андрей сбором взносов попросил заняться Диму.

Дима другу никогда не отказывал. Но дело это довольно трудоемкое: отловить каждого одногруппника и, образно говоря, «выкручивая ему руки», заставить расстаться с некоторой суммой из и так небольшой стипендии. Посему Дима привлек к этому делу приятеля Саню, который оказался в это время свободен. Но еще труднее, чем выманить из студента деньги, оказывалось заставить его подождать, пока сборщик найдет его фамилию в длиннющей ведомости. А после этого еще и в ней расписаться. Тут уже студенты начинали просто негодовать и убегали, не оставив «автографа». Посему сборщики даже не готовили ведомость заранее – все равно подписи за сбежавших одногруппников пришлось бы подделывать. Ведомости составляли задним числом. А расписывались за всех сами, как получалось.

Но задним числом уже не всегда удавалось вспомнить, из кого членские взносы удалось выудить, а из кого нет. А количество фамилий в ведомости должно было соответствовать собранной сумме. Поэтому каждая ведомость весьма условно соответствовала реальности. Вписывали всех, кого удалось вспомнить, а недостающие фамилии брали просто из журнала группы.

…Собрав и на этот раз определенную сумму, примерно соответствующую собираемой каждый месяц самим Андреем, приятели перешли к самой скучной и тягомотной части этой работы: составлению ведомости и подделке подписей. Видимо. В этот раз Диме с Саней подобная работа показалась особенно скучной. Кому из них первому пришла в голову мысль немного повеселиться, вписывая в ведомость несуществующие фамилии и соревнуясь в том, кто придумает фамилию пооригинальнее, история за давностью времени умалчивает. Но работа пошла живее! И на следующее утро Андрею была вручена сумма собранных денег с прилагаемой к ней ведомостью.

После занятий Андрей отдал деньги с бумагами техническому секретарю комсомольского бюро кафедры, которая, в свою очередь, должна была отнести бумаги для утверждения на подпись ответственному секретарю. Чтобы молодой читатель не запутался в этих секретарях, поясню. Должности руководителей партийных и комсомольских организаций всех уровней исторически всегда именовались «секретарь». Первый (главный) секретарь, второй секретарь (зам)… Но ведь нужно было кому-то выполнять и истинно секретарские обязанности при этих секретарях-руководителях. Чтобы не путать одних и других, руководящий состав называли «ответственными секретарями», а истинных секретарей – «техническими».

В тот день совещание у первого секретаря бюро затянулось. Технический секретарь с кипой бумаг на подпись томилась в приемной. От нечего делать принялась разглядывать бумаги, которые держала в руках. И надо же такому случиться, что из достаточно большого числа списков групп (по две группы на каждом курсе) в самом верху оказались списки, переданные Андреем. Видимо, он сдал свои бумаги самым последним.

Она, конечно, еще со школы помнила закон Джоуля – Ленца. Но сразу не заподозрила подвоха. «Надо же! Какая редкая фамилия!» – только и подумала секретарь, продолжая скользить взглядом по списку. Но когда через несколько строчек она увидела фамилию Ленц, ей все стало понятно…

На следующий день ничего не подозревающего Андрея вызвали на внеплановое заседание бюро комсомола кафедры и заставили читать списки вслух. Перед началом «художественного чтения» Андрей признался, что списки составлял не сам, а попросил друга Диму. Фамилии Джоуля и Ленца Андрей прочел без труда. Как и еще несколько фамилий известных всему миру личностей. Но когда дошел до фамилии (ради бога, извините, читатель, ничего не могу поделать – прямая речь) Мимосралов, покраснел и пробормотал: «Тут неразборчиво написано...»

На следующий день перед бюро стояли оба друга (третьего участника, Саню, сдавать не стали). Теперь уже Диму заставили читать вслух. И у него не было опции «неразборчиво написано». Читать пришлось всё… Слава богу, у ребят хватило ума не использовать в списках ненормативную лексику.

…Когда Дима мне все это рассказывал между вызовом на заседание бюро и вызовом на заседание комитета комсомола факультета, где должны были рассматривать персональные дела его и Андрея, я, конечно, переживал за друга, попавшего в такую передрягу. Однако так и не смог несколько раз сдержать улыбку по ходу его рассказа.

Как ни забавно выглядела история со стороны, но дело принимало серьезный оборот. Ведь нельзя было гарантировать, что оно не закончится исключением обоих друзей из рядов ВЛКСМ. В советские времена это было «клеймом». После такого даже мечтать о красном дипломе и хорошем распределении не приходилось. А ведь оба были отличниками. Андрей даже именную стипендию получал. Были такие повышенные стипендии для особо отличившихся: имени В. И. Ленина, имени Карла Маркса, а в МВТУ – еще и имени Н. Э. Баумана. Лучше было вообще не вступать в ВЛКСМ, чем быть из него исключенным. Я, конечно, как мог, морально поддержал друга. Выразил уверенность, что все обойдется выговором.

А на комитете сразу поставили на голосование вопрос об ИСКЛЮЧЕНИИ. Чуток голосов не добрали... Обошлось выговором. Дима потом на нервяке крыл всю комсомольскую организацию и ее руководство последними словами, дескать, погрязли в формализме, а исключать готовы за «невинную шалость»!

Года через три, когда они вместе с Андреем окончили «Бауманку» с красными дипломами и поступили в аспирантуру, он говорил уже, что все было правильно, наказали по делу. Самим надо было головой думать...

В эпилоге могу лишь добавить, что Андрей не только кандидатскую диссертацию потом защитил, но и премию Ленинского комсомола успел заработать. А вот Дима, как и автор сего рассказа, отучившись в аспирантуре, так и остался «незащищенным». Но это уже совсем другая история…

Летом этого года исполнилось 50 лет нашего выпуска из школы. По сему случаю провели встречу всего выпуска: двух параллельных классов, кто смог конечно… На встрече, естественно, конца не было воспоминаниям, причём не только о школьных годах, но где-то и обо всём прошедшем полувеке. После встречи с одноклассниками по случаю нашего выпуска общение продолжилось, уже в чате. А воспоминания всё продолжали всплывать, откуда-то из самых глубин памяти… Вдруг разговор зашёл о заглавной теме сего опуса. Взгляды у одноклассников на эту тему, конечно, не во всём совпадали, но к некоему консенсусу в итоге пришли.

По ночам и так сплю очень неважно, «совам» легче спать по утрам. А тут ещё всё время воспоминания лезут и лезут... В очередную такую ночь, аккурат в 3 часа, поняв, что уснуть в скорое время никак не получится, встал и от нечего делать пошёл на кухню. Понятное дело, ночью на кухне мужик физически не может пройти мимо дверцы холодильника, не открыв её. А надо сказать, что за месяц до этого эскулапы дружно рекомендовали мне оказаться от целого ряда продуктов. Причём то, что один из них рекомендовал, другой категорически запрещал. И наоборот. В итоге получалось, что питаться следует почти одними сушёными кузнечиками. И дабы не вводить самого себя в искушение, практически перестал покупать продукты. Так что у меня на кухне не только в холодильнике мышь повесилась, но и не было во всей кухне шкафчика или полки, где бы очередной серый представитель отряда грызунов не совершил бы акт суицида. Лишь на одной полке холодильника сиротливо притулилась горбушка помело. Делать нечего, достал эту горбушку, сел за стол и начинаю потихоньку грызть.

Тут уж пришлось рот ладонями запечатывать, чтобы не перебудить всех соседей! А отсмеявшись, почувствовал, что и поспать бы уже пора. А на следующий день — благо была суббота — сел за компьютер и сочинил не то рассказик, не то эссе, не то бог знает, что ещё. Получилось вот что.

Пролог

Как известно, все мы родом из детства. И я лично уверен, что влияние этого детства на то, какими мы вырастаем людьми, пожалуй, даже больше, чем то, чему нас учили и как нас учили в этом самом детстве, да и после него тоже. Обучение, как показал пример нашего выпуска, даже в том, чего мы добьёмся во взрослой жизни, определяющей роли не играет. А уж характер и восприятие идут из самой глубины детских воспоминаний. Поэтому начну из самого далека.

…Детство моё прошло в небольшом ведомственном посёлке, притулившемся на окраине посёлка покрупнее — фабричного, окружённого несколькими деревеньками. Поэтому мы, мелкие пацаны, знакомились с ненормативной лексикой ещё до школы. Поскольку посёлок принадлежал детскому санаторию, то прослойка интеллигенции (врачей и учителей) была весьма заметной. Тем не менее большинство населения относилось к тогдашнему гегемону — пролетариату. А немалая часть и пролетариатом-то стала недавно — ближнее Подмосковье (всего 18 км от МКАД) притягивало народ из далёких деревень всего необъятного Союза ССР. Поэтому не было недостатка в «учителях» по упомянутому в заголовке предмету, не стеснявшихся демонстрировать свой богатый лексикон, ни при женщинах, ни при таких шкетах, как ваш покорный слуга в первой половине 1960-х.

А кому не хватало взрослых учителей, то их с успехом могли заменить старшие ребята во дворе, по своему словарному запасу ничуть не уступавшие взрослым. Ну и мы, мелкая шантрапа, тоже хотели казаться старше, чем мы есть, и хвастались друг перед другом «накопленным опытом». Однако ж, несмотря на наш малявочный возраст, понимали, что эти способности можно демонстрировать только в своей мальчишеской компании. И категорически нельзя при взрослых, нельзя в семье, нельзя в общественных местах и нельзя при девчонках. Впрочем, с последним пунктом соглашались отнюдь не все… Но в целом, если окружение было неподобающим, в голове как будто реле отключалось и такие слова не произносились.

По прошествии лет мы, бывшие пацаны, повзрослели и каждый стал сам для себя определять подход к правилам употребления (или неупотребления) ненормативной лексики. Лично у меня годам к 16 сформировались следующие принципы:

• Можно выругаться матом, если уже нет сил не ругаться и вот-вот взорвёшься, «как 300 тонн тротила».
• Можно юморить с применением ненормативной лексики, но только если это реально смешно, а не пошло.
• Можно заниматься лингвистическими и этимологическими исследованиями в этой области.
• Нельзя на нём (мате) разговаривать и выражаться без всякого повода.

Но выполнение двух первых пунктов никогда невозможно при следующих обстоятельствах:

• В присутствии детей.
• В присутствии женщин.
• В общественном месте, независимо от окружения.
• Даже в узком кругу, в присутствии незнакомых людей мужского пола, кроме самых крайних случаев, т.к. отношение этих незнакомцев к озвученному вопросу тебе неведомо.

Возможно, милые дамы, кто-то из вас не согласится и со вторым пунктом моих запретов. Я отнюдь не замшелый ретроград, не домостроевец и сам далеко не ангел в аспекте обсуждаемой темы. Но, дорогие мои! Вы настолько прекрасная и возвышающая нас, мужиков, половина человечества, что лично мне, к примеру, дискомфортно, когда в моём присутствии при дамах выражаются, как ни в чём не бывало. А уж если с прекрасных женских уст срываются такие слова, то дискомфортно в кубе. Поэтому я бы предпочёл, чтобы женщины, если считают необходимым, выражались в своём кругу, а мы, мужики, — в своём.

Но, как говорится, никогда не говори никогда. Однажды и я, при всех этих своих принципах, попал впросак, да ещё в такой, что врагу не пожелаю. Окружающим, по крайней мере мужикам, было весело. Мне-то тогда было совсем не до смеха. Хотя теперь, по прошествии лет, и я смотрю на ту ситуацию с юмором. Возможно, кому-то она покажется и поучительной, а не только забавной. Итак, перехожу к повествованию. Тем, кто читал первую историю данного цикла, могу предварительно сказать, что в самом начале 1977 года я всё же перешёл на работу из МЗВЦ на Моспочтамт. Но уже не из материальных соображений, а в «знак протеста» против кадровой политики руководства вычислительного центра.

Шёл 1980 год. Совсем недавно закончилась московская Олимпиада. Москва возвращалась к обыденной жизни. Мне исполнилось 22 года, и работал я в то время электромехаником 6-го разряда в ЦТО СВТ Московского почтамта, что расшифровывалось, как «цех технического обслуживания счётно-вычислительной техники». Цех располагался на углу улиц Новая Башиловка и 2-я Хуторская, аккурат возле насыпи ж/д Рижского направления. Мне придётся немного рассказать, что это было за предприятие, поскольку это подразделение почтамта являлось для всей истории «обстоятельством места». Под «счётно-вычислительной» подразумевались два вида техники.

Первый — обычные калькуляторы, которые начали постепенно приходить на смену допотопным деревянным счётам на столах операторов. Понимаю, что совсем молодым читателям и слово «калькулятор», возможно, уже неведомо, однако ж большинство читателей с этим-то прибором наверняка знакомо.

Второй вид — контрольно-кассовая техника. Что касается калькуляторов, то это был не мой участок работы. Впрочем, вскользь об этом пробегусь — там тоже был занимательный момент. Ещё за 2–3 года до этой истории основным вычислительным средством оператора почтовой связи были, как я уже сказал, деревянные счёты.

Операторами в отделениях связи, или, проще говоря, на почте в те времена работали либо совсем молодые девчонки, приехавшие в Москву по так называемому «оргнабору», в просторечии — по лимиту, и проживавшие в почтамтовском общежитии, либо женщины чуть постарше.

Но время шло. Технический прогресс не остановить, и руководство Моспочтамта приняло решение о замене счётов калькуляторами. У молодых девушек проблем с этим не было, а вот многие из женщин чуть постарше наотрез отказывались от калькулятора, утверждая, что на счётах они считают гораздо быстрее и точнее. И, несмотря на строгий приказ, ставили для вида на стол калькулятор, а «под прилавком» держали наготове привычные счёты. Узнав об этом, один из замов начальника почтамта лично ездил с плотницким молотком по отделениям связи, шарил под прилавками и, обнаружив счёты, разбивал их тем самым молотком прямо на месте.

Ну да бог с ними, с калькуляторами, вернёмся к месту моей работы. Почтовая кассовая техника тогда была совсем не ровня торговым кассам. По существу, это была целая АПОИ (аппаратура первичной обработки информации) для ЭВМ. Скажем так, сильно усложнённая касса, к которой через особый релейный блок управления подключался ленточный перфоратор и, тарахтя, сохранял на перфоленте все результаты работы оператора. Эта техника, как и любая другая советская, часто ломалась и нуждалась в ремонте. Для ремонта и существовали ваш покорный слуга со товарищи. Лёгкие поломки устранялись на месте линейными механиками, или же, в просторечии, бегунками. В случае же сложного ремонта технику везли непосредственно в цех. После ремонта в стационаре аппарат следовало прогнать по тестам и, при отсутствии замечаний, вернуть в то почтовое отделение, откуда он приехал. Вот для этой прогонки по тестам существовала специально обученная девушка-технолог по имени Лариса. Было ей лет около 30, со всеми в цехе, включая меня, у неё были не то чтобы дружеские, но приятельски-доброжелательные отношения.

Возможно, не все знают или помнят, что такое обеденный перерыв в советском трудовом производственном коллективе. Обедали очень быстро, минут за 15–20. Благо столовая была метрах в 200 от цеха. С обеда старались вернуться поскорее, чтобы до конца перерыва успеть сразиться с коллегами — «забить козла» в домино.

Играть усаживались в конторке начальника участка стационарного ремонта Анатолия Фёдоровича, за его же столом. Сам он на это время превращался из начальника в обычного игрока. Играли практически все, кто работал в стационаре. Плюс те бегунки, которые по разным причинам оказывались в цехе во время обеда. Подключался и наш экономист Григорий.

Конечно, из женщин в коллективе работала не одна Лариса, а было их всего человек семь. Понятно, что весь этот шум был не для женских ушей. Но обед в рабочем коллективе — это было святое. Даже начальник цеха Борис Яковлевич, если случай требовал экстренного реагирования, в обед заходил в наше помещение с извинениями. Все прочие, не имеющие отношения к игре в обеденные часы, и вовсе обходили участок стороной.

До конца московской Олимпиады я работал бегунком, а сразу по её окончании был переведён на участок стационарного ремонта. Но в действе под названием обеденное домино участия никогда не принимал. Вообще, мои отношения с настольными играми (и шахматы, и шашки, и карты, и домино) — тема отдельного рассказа. Здесь же скажу лишь, что, обладая очень недурными логикой и способностями к анализу, имел просто катастрофически плохую кратковременную память. Когда надо запомнить только на один замес (кон, партию), а затем быстро выбросить из головы эту информацию и запомнить новую.

К примеру, практически все наши игроки, получив свои костяшки и один раз посмотрев на них, клали их на стол «рубашкой» кверху. А потом по ходу игры не глядя брали нужную костяшку, чтобы сделать ход. Для меня это выглядело просто чудом, сродни фокусам Акопяна. Я не то что порядок расположения костяшек запомнить не мог, я и состав-то забывал, едва положив свои костяшки на стол! А уж запомнить, кто что ставил — это для игры в домино абсолютно необходимо, — просто никак не мог. Хватало и двух кругов, чтобы я это забыл начисто. Поэтому игры долго сторонился.

Наконец, стоит рассказать о моём, говоря современным языком, имидже в цехе. Непьющий, от слова совсем. Некурящий. Ударник коммунистического труда и председатель цехового «Комсомольского прожектора». Для молодого поколения последние два «эпитета» — «китайская грамота», а успевшие поработать в СССР должны понять. Продолжу, однако. Учащийся без отрыва от производства в «Бауманке» (МВТУ им. Н. Э. Баумана). В общем, как говорилось в одной из популярных советских комедий, «облико морале». Как ни странно, но при такой моей «положительности» с большинством ребят в цехе у меня были хорошие или очень хорошие отношения.

Итак, обед. Игра в домино. Слышен голос, пожалуй, самого азартного и громогласного игрока — экономиста Гриши. Особенно когда он кричал «Рыба!!!» и так припечатывал костяшку к столу, что бедный стол аж прогибался. Он, кстати, тоже учился без отрыва от производства. Был у нас и ещё один «пламенный игрок» — Володя. Гриша, между прочим, был его шурином, но это отдельная история, к нашей отношения не имеющая. Причём у Володи, в отличие от меня, как-то с ребятами отношения не складывались. Поэтому, несмотря на то, что играл он вполне прилично, у него вечно были проблемы с поиском партнёра. Больше всего он приятельствовал именно со мной. В день, когда всё произошло, он опять остался без партнёра и начал уговаривать меня составить ему пару. Я понимал, что ничего хорошего из этого не выйдет, но, не до конца осознавая, насколько всё может выйти нехорошо, в конце концов сдался.

И надо же такому случиться, что именно в этот день, в самый разгар обеда, заходит к нам с извинениями начцеха Борис Яковлевич в сопровождении упомянутой технолога Ларисы и начальника линейного участка Альфреда Исааковича. Начцеха просит нас быть потише, потому что крайне срочно надо прогнать по тестам и отправить в отделение вышедший из ремонта аппарат. Лариса садится за аппарат, Альфред Исаакович диктует ей тесты. Игра возобновляется, но уже по-тихому. И, учитывая присутствие дамы, напрочь пропадает ненормативная лексика.

А игра, понятное дело, идёт неважно в силу неопытности и тех моих особенностей, о которых я писал выше. И тут от возбуждения и переживаний по поводу неидущей игры я, забыв обо всём, начинаю выдавать такие трёхэтажные обороты… Куда там Грише! Честное слово, я сам даже не подозревал, что такими владею! Ребята вокруг только посмеиваются. Осознав свою оплошность, бросаю взгляд на Ларису и Альфреда Исааковича. Они усиленно делают вид, что ничего не заметили, и продолжают работать.

Однако долго переживать некогда — игра продолжается. Снова погружаюсь в неё с головой, снова забываю обо всём вокруг. А игра, естественно, опять течёт по неблагоприятному для нас с Вовой сценарию… Новая моя тирада, была как минимум не слабее первой. Ребята подначивают: «Как-как? Мы не расслышали!» На мгновение очнувшись от азарта, прихожу в ужас от осознания, как низко я пал… Лариса уже немного розовеет, но по-прежнему стойко не подаёт вида. А игра ещё не закончена!

Конечно, после этого руководство и женщины цеха, включая Ларису, не стали считать, что мне, как Семёну Семёновичу Горбункову в той самой комедии, «долгие годы удавалось притворяться порядочным». Но мой ореол «безупречно правильного во всех отношениях» молодого человека, несомненно, поблёк. Альфред Исаакович на следующий день в разговоре со мной, как бы подыгрывая, тоже ненормативно выразился. На пустом месте. В принципе, для него это не было чем-то экстремальным, но в разговоре со мной произошло впервые. Меня улыбнуло. Объяснил ему, что это совсем не мой «стиль жизни». А исключительно влияние азарта игры. Я и сам в себе подобных талантов даже не подозревал.

Но немного обуздывать азарт после этого случая я всё же научился. И хотя ещё какое-то время пробовал играть, подобных проколов уже не допускал. Однако результаты игры продолжали оставаться плачевными. А какими же они могли быть при столь плохой кратковременной памяти? К примеру, Гриша, играя против меня, постоянно восклицал: «Как ты только в институте учишься?!» Как-как... Молча! Ещё и ухитрился закончить, как тогда говорили, «с красным дипломом и синей мордой»… Но довольно быстро пришлось согласиться, что настольные игры — не для меня. С тех пор завязал. Что ж? Говорят, умные учатся на чужих ошибках. Но уж лучше на своих, чем повторять их вновь и вновь.

История эта приключилась в апреле 1976 года. Летом предыдущего года я окончил с отличием, но без медали среднюю школу в подмосковном поселке Троицком, который в 1978 году вместе с расположенным рядом Академгородком получил статус города. По ряду объективных и субъективных причин по окончании школы я не стал поступать в вуз для получения высшего образования. Армия мне не грозила, так как по состоянию здоровья получил так называемый «белый» военный билет — с исключением с воинского учета. С этим билетом тоже была любопытная история, но поскольку это «совсем другая история», о ней надеюсь рассказать как-нибудь в другой раз. А в июле 1975-го я занялся поисками работы.

Специальности не имел. Рекомендовать меня на какое-либо «теплое место» было некому. О рекрутерских агентствах тогда и слыхом не слыхивали. Даже и специализированных газет с объявлениями о вакансиях в ту пору еще не выходило. Искать работу приходилось, опрашивая друзей и знакомых, да разглядывая объявления, которые тогда расклеивали просто на столбах, заборах, автобусных остановках, а порой и на стенах торговых палаток. С последних эти объявления регулярно сдирали сотрудники торговых организаций, но на их месте почти сразу появлялись новые. К тому же в окрестностях поселка предложений работы было мало, и очень много людей ездило на работу в Москву. Впрочем, эта ситуация была характерна для всего ближнего и даже не очень ближнего Подмосковья. Да и сейчас она не сильно изменилась…

Вознамерившись ехать искать работу в Москву, я совершенно случайно на автобусной остановке увидел объявление. В нем говорилось, что Московскому зональному вычислительному центру Министерства связи требуются на работу операторы.

Не имея ни малейшего представления о том, что собой представляет профессия «оператор вычислительного центра», но уверенный, что это обязательно что-то, как сейчас говорят, «высокотехнологичное», поехал устраиваться.

Сначала меня ожидало полное разочарование. Оказалось, что «оператор» — это что-то вроде машинистки. И профессия ориентирована на девушек. Но меня не выпроводили на улицу, а предложили работу электромеханика по обслуживанию счетной техники. Собеседование проводил лично начальник вычислительного центра. Он спросил: «Знаешь, что такое диод? А реле, шаговый искатель?» Ха! Нашли чем напугать радиолюбителя с пятого класса! Я уже давно знал, что такое радиолампы и транзисторы. Подумаешь, реле да диоды! «Ну вот и хорошо!» — заключил начальник.

Конечно, я тогда не мог знать, что текучка на той должности, на которой мне предстояло работать, была очень высокой. Потому и готовы были взять еще ничего не умеющего, практически мальчишку прямо со школьной скамьи. Меня быстро оформили, и с 31 июля 1975 года я числился работником Московского зонального вычислительного центра (МЗВЦ) Минсвязи СССР.

На самом деле техника, которую мне предстояло обслуживать, была не так уж и проста. Кроме диодов, шагового искателя и реле, которые составляли электрическую часть оборудования, была еще и механическая — весом… 90 кг и содержащая 4 тыс. деталей. Причем, как я узнал позже, там использовались едва ли не все виды механизмов, известные технике того времени. К примеру, кроме обычных зубчатых передач, применялись и червячные, и планетарные, и даже фрикционные. А еще были кулачковые механизмы, рычажные и так далее и тому подобное. Так что обучаться ремеслу пришлось долго и всерьез.

А причина текучки электромехаников была следующей. Дело в том, что в качестве аппаратуры для ввода первичной информации применялась та же почтово-кассовая техника, что была установлена во всех отделениях связи в Москве. Поэтому специалисты данного профиля требовались и на московском почтамте. Тут следует вспомнить советскую систему оплаты труда. В тогдашнем СССР существовали как бюджетные, так и хозрасчетные организации. В бюджетных платили практически только оклад. Премии там существовали как что-то крайне редкое, почти экзотическое. Да и сами оклады были меньше, чем за ту же работу в хозрасчетных организациях. Зато в последних были еще и ежемесячные, и ежеквартальные премии. А еще по итогам работы за год так называемая тринадцатая зарплата.

Единственный способ сделать зарплату в бюджетном предприятии хоть сколько-нибудь приличной заключался в искусственном повышении разряда. Чтобы в поисках лучшей зарплаты электромеханики не увольнялись хотя бы в течение года-полутора после прихода, в нашем бюджетном ВЦ им регулярно повышали разряды. Вплоть до высшего, 6-го. Но когда электромеханик получал вожделенный 6-й разряд, дальше удерживать его становилось нечем. Поэтому, получив этот знак высшей квалификации, каждый быстренько переходил работать на хозрасчетный почтамт с весьма заметной прибавкой в жаловании.

Было иногда и обратное движение: увольнявшиеся с почтамта электромеханики приходили на работу в ВЦ, поскольку специализация была достаточно узкая и других мест работы для таких специалистов в городе просто не было. Но, учитывая разницу в зарплате, это были далеко не лучшие кадры. В основном люди, уволенные за нарушения трудовой дисциплины. Догадайтесь, уважаемый читатель, каковы были в основном нарушения трудовой дисциплины в те времена в нашей стране? Несомненно, вы догадались. Да-да, именно злоупотребление спиртными напитками…

Таким образом, к моему приходу в 6-й отдел МЗВЦ опытных работников там практически не осталось. Был один электромеханик 5-го разряда, Виктор, которому этот разряд явно присвоили авансом. Еще один коллега пришел обучаться ремеслу всего на пару месяцев ранее меня. Правда, в отличие от меня, не со школьной скамьи, а отслужив срочную в Советской армии. Звали его Гена.

Не прошло и месяца с начала моего трудового стажа, как в ВЦ появились трое выпускников ПТУ, распределенных в наш ВЦ. Сразу скажу, этот трудовой ресурс был очень временным и очень ненадежным. Во-первых, всем им в течение года предстояло уйти на службу в армию. Во-вторых, и это связано с первым, мотивация у них была близкой к нулевой. Да и профессионализм — не выше.

Ремонт техники, которую ребята очень неважно знали, навевал на них тоску. Одного я даже не успел запомнить, как зовут. Очень быстро он каким-то образом сумел перераспределиться в другое место. Второй, длинноволосый блондин Володя, целыми днями откровенно скучал, стараясь поменьше попадаться на глаза начальству. Третий, высокий худой Женя с вьющимися каштановыми волосами, воспитываемый в неполной семье одной только мамой, запомнился постоянными ненормативными эпитетами в адрес «кривой» отечественной техники, которая и правда не могла похвастаться высоким качеством. Впрочем, никакой другой техники, кроме отечественной, тогда не было просто по определению.

Еще через пару-тройку недель к нам же распределили нескольких выпускников МЭИС — Московского электротехнического института связи. МЭИСовцы пришли с разных факультетов и в разные отделы. Кому-то повезло устроиться в отдел, обслуживающий непосредственно ЭВМ. Еще кто-то попал в отдел периферийных устройств, но именно вычислительного назначения. Экономистам тоже дали работу, близкую к специальности.

А вот паре инженеров, распределенных в наш отдел, явно не повезло. Вместо ожидаемой интересной работы по полученной специальности «автоматизация предприятий связи» руководство ВЦ решило их использовать, по сути дела, в качестве тех же самых дефицитных электромехаников, формально устроив на инженерные должности.

Были эти двое тезками, обоих звали Славами, точнее Вячеславами, поскольку Славами зовут также и Ярославов, и Ростиславов, и даже Святославов. Один, весельчак и балагур с черной кучерявой шевелюрой, бородкой и усами — Вячеслав Константинович, почти что мой земляк, из подмосковного поселка Первомайский. Другой, уже более солидного возраста, так как до института успел отслужить в армии, светловолосый, немного в рыжину — Вячеслав Николаевич. Во избежание путаницы, особенно когда оба находились рядом, к ним, несмотря на молодость, обращались нередко по отчеству — Константиныч, Николаич, — а не по имени.

…Прошло более полугода с момента моего устройства на работу в МЗВЦ. Наступила весна 1976-го. Кадровый состав отдела снова не избежал изменений. Уволились добровольно пришедшие Виктор и Гена. Кроме меня, остались только распределенные из ПТУ и МЭИСа. За это время я успел не только набраться опыта непосредственно на рабочем месте, но и окончить курсы по ремонту и обслуживанию почтовой контрольно-кассовой техники при Московском почтамте. Таковые курсы на Моспочтамте организовывались раз в 2 года, преподавали на них инженеры Ивано-Франковского приборостроительного завода, изготовителя той самой почтово-кассовой техники. По окончании курсов пришлось выдержать усиленную агитацию со стороны руководства профильного цеха Моспочтамта за переход к ним на работу. Но я тогда был еще молодым, холостым и за большими деньгами не гнался. Да и подобный поступок порядочным не считал: посылали-то меня на курсы из ВЦ, рассчитывая на мое возвращение в коллектив.

Но в нашем отделе оказалось на удивление мало курильщиков. Поэтому раза 3–4 за день просто устраивали минут на 5–10 перерывчик и прямо тут же, в отделе, обсуждали все проблемы, волнующие мужчин разного возраста.

Как-то Константиныч затеял рассказ об охоте — насколько это увлекательное занятие. Когда он закончил рассказ, я ответил, что не понимаю удовольствия от убийства животных. «Азарт! — эмоционально ответил Слава. — Такого азарта, как на охоте, не дает больше никакое другое занятие. Даже рыбалка».

— А вообще, я считаю, — добавил он с улыбкой, — что все в жизни надо попробовать: и выпить, и покурить, и порыбачить, и поохотиться, и… в тюрьме посидеть, — закончил Слава, уже смеясь. Смех смехом, а оказалось, как в воду глядел…

Я только головой покачал, не соглашаясь с такой философией, но спорить не стал. Да и кто стал бы всерьез воспринимать контраргументы почти мальчишки, которому только-только стукнуло 18? Эти ребята, вчерашние выпускники вуза, сами еще только начинающие жить, мне тогда казались уже вполне взрослыми, состоявшимися людьми. А между тем не все из них даже жениться успели. Правда, оба Славы, и более старший Николаич, и Константиныч, жениться уже успели. У последнего даже дочка родилась. Но совсем еще была крохотуля, года даже не исполнилось.

Наступило 22 апреля. Этот день хорошо знали все люди в СССР. И не только потому, что это был день рождения Владимира Ульянова-Ленина, а еще и потому, что к этому дню ежегодно приурочивали коммунистический субботник. Рабочие промышленных предприятий обычно трудились в субботник на своих рабочих местах и пытались выполнить вечно недовыполняемый план. А остальные «трудящиеся массы» выходили на уборку близлежащих дворов и улиц. Конечно, большой пользы от таких работ не было. Но город более-менее очищался от мусора, оставшегося после таяния снега.

Сотрудникам МЗВЦ выдали дворницкий инвентарь и поручили уборку участка улицы Наметкина, недалеко от пересечения с Севастопольским проспектом, на котором, собственно, и находилось наше учреждение. Никто, понятно, особого рвения не проявлял, но потихоньку к обеду вверенная нам территория освободилась от накопившегося за зиму мусора. Миссия была выполнена. Сдавали дворницкий инвентарь с гораздо большим энтузиазмом, чем его получали.

Да и в самом деле, что ж это за мероприятие, если его не отметить?! В последней группе остались и оба Славы, и пэтэушник Женя, которому уже исполнилось 18 и с весенним призывом в мае-июне предстояло отправляться отдавать Родине воинский долг.

В понедельник с утра недосчитались Жени и Константиныча. В субботу их последними видел Николаич. Оказывается, что когда большая часть коллектива, отметив окончание субботника 100–150 граммами самого русского напитка, разъехалась по домам, эти двое снова пошли в гастроном с намерением «добавить». Что с ними произошло дальше, никто не знал.

Время до обеда прошло в тревожном ожидании… Работа толком не шла на ум. Ближе к обеду начальника отдела позвали «на ковер» к начальнику ВЦ. Точнее, к и. о., то есть к исполняющему обязанности начальника ВЦ. Того уже более года министерство никак не утверждало в должности.

Когда начальник отдела вернулся, по его угрюмому выражению лица стало понятно: вызывали отнюдь не для того, чтобы поздравить и. о. начальника ВЦ с утверждением в должности. Начальник отдела принес весть о пропавших коллегах. Как уже, видимо, догадался читатель, весть не радостную…

Оказалось, что после того, как ребята «добавили», им снова показалось мало… А деньги уже закончились. Но, судя по тому, на какие подвиги потянуло ребят, на самом-то деле в них «главного национального напитка» уже было совсем не мало…

В ближайшем дворе подошли к группке из двух или трех пацанов. Потребовали у мальчиков отдать деньги. На всех набралось-то копеек 50. Женя зачем-то еще у одного снял с руки простое колечко из дешевого металла. С «трофеями» наши «герои» присели отдохнуть на лавочке в соседнем дворе, где их и разморило. А пацаны тем временем все рассказали родителям, которые и вызвали милицию. Стражи порядка без труда взяли Славу с Женей тепленькими, на той самой лавочке… Как ни мала оказалась добыча, а юристы квалифицировали все как грабеж. И состояние алкогольного опьянения в момент совершения преступления советский Уголовный кодекс всегда трактовал как отягчающее обстоятельство.

Вот в здравом уме и твердой памяти разве могла прийти в голову любому из двух этих недавних выпускников учебных заведений, только-только начинающих самостоятельную трудовую жизнь, такая чудовищная мысль — ограбить 10–12-летних мальчиков? С самого начала карьеры такое пятно на репутации…

До суда ребят через неделю отпустили. Понятное дело, балагурить Славе уже совсем не хотелось. Я все же спросил его осторожно: по-прежнему ли он считает, что все в жизни надо попробовать? Слава не стал ничего отвечать. Да, думаю, и ответить-то ему нечего. А ваш покорный слуга, который и до того никогда не был склонен ни к выпивке, ни к авантюрным поступкам, укрепился в своем убеждении, что в жизни, конечно, многое стоит того, чтобы его попробовать. Но немало и такого, чего не стоит пробовать ни при каких обстоятельствах.

***

Присудили обоим «химию», как тогда называли принудительные работы на предприятиях химической промышленности. Да и других, не очень полезных для здоровья отраслей, куда, понятное дело, народ идти работать не очень-то стремился… Младшему, Жене — полгода. Когда-то давным-давно людей с судимостью в Советскую армию не брали. Но в те годы уже начался дефицит призывников, и это правило отменили. Кстати, ряд специалистов считали, что именно с того момента, когда в армию стали брать отсидевших срок, и пошла дедовщина в нашей армии. Так что Жене все равно пришлось послужить, отдать долг Родине. Вот только до «школы жизни», которой тогдашние СМИ нередко называли армию, ему пришлось пройти еще одну «школу». Отнюдь не самую хорошую и уж точно для него не желанную…

И весельчак-Слава, получивший 10 месяцев, вместо того чтобы с любимой женой воспитывать малютку-дочь, вынужден был оттачивать свой юмор, искупая вину на одном из предприятий химической промышленности. Благо хоть суд учел отсутствие тяжелых последствий в результате содеянного и хорошие характеристики обоих с места работы. Поэтому сроки оказались хоть и реальными, но не в колонии и не столь большими, чтобы совсем сломать двум молодым людям жизнь.