Ялтинский метод: предел как форма силы

Иногда историческое событие важно не только тем, что оно решило, а еще и тем, как именно в этот момент думали. Ялта — как раз такой случай. 4 февраля 1945 года мир оказался в редком состоянии интеллектуальной собранности. Люди, обладавшие предельной властью, на короткое время совпали с собственным пониманием ответственности. Это был не моральный и не гуманистический момент. Это был момент ясности.

Часто Ялту сводят к формальному результату: зонам влияния, границам, созданию ООН и Совета Безопасности. Но куда важнее был не текст соглашений, а сам подход.

Ялта — это мир, в котором:

• признавалось существование реальных центров силы, а не абстрактного «международного сообщества»;
• безопасность рассматривалась не как система взаимозависимостей;
• компромисс считался не проявлением слабости, а инструментом предотвращения большой войны.

Лидеры 1945 года не были наивными идеалистами. Они исходили из жесткого баланса интересов и понимали, что попытка навязать универсальные ценности силой приведет лишь к новой катастрофе. Именно поэтому Ялтинская система — при всей ее возможной циничности — оказалась устойчивой.

Ялта 1945 года сегодня вспоминается как договор, как геополитический компромисс. Но в действительности Ялта была прежде всего уроком силы — и не той силы, что расширяется до предела, а той, что способна положить себе предел.

Исторический контекст здесь принципиален. Мир выходил из тотальной войны, где на кону стояло само существование народов и государств. В этой точке победители могли попытаться добить друг друга — оснований для этого хватало. Но произошло обратное: была совершена редкая в истории операция мышления. Сила не пошла дальше самой себя.

Сила — это способность сказать «достаточно» и жить с последствиями этого решения. Такая способность к самоограничению обеспечивала устойчивость мирового порядка. Конфликты существовали, но были дисциплинированными, предсказуемыми, управляемыми (кроме, пожалуй, единственного Карибского кризиса, который в некотором смысле закрепил итоги Ялты). Даже холодная война оказалась не столько хаосом, сколько встроенным системным конфликтом.

Однополярный эксперимент и его последствия

Современный кризис мирового порядка часто описывают как «крах Ялты». Однако точнее было бы говорить о другом: ялтинская оболочка сохранилась, но ее внутренний смысл был выхолощен.

ООН продолжает существовать, но давно уже выступает не механизмом предотвращения конфликтов, а ареной риторических столкновений. Международное право формально признается, но применяется избирательно. Принцип суверенитета декларируется, но легко отступает перед логикой «правильных» и «неправильных» государств.

Мир сохранил панцирь ялтинской эпохи, но утратил ее живую ткань — культуру договоренностей между равными, пусть и не равноправными, игроками. В этом смысле Ялтинский мир действительно стал напоминать оболочку мертвого насекомого: внешне знакомую, но функционально пустую.

После окончания холодной войны Запад попытался переписать Ялту, не отменяя ее формально. Вместо баланса — доминирование. Вместо договоренностей — расширение «порядка, основанного на правилах», содержание которых определялось узким кругом стран и изменялось по желанию.

Этот эксперимент длился недолго по историческим меркам, но его последствия оказались разрушительными:

• международные институты утратили доверие;
• право стало инструментом политического давления;
• конфликты перестали решаться и начали консервироваться.

Проблема сегодняшнего мира не в том, что он стал аморальным. Он стал беспочвенным. Нормы продолжают декларироваться, но больше ни на что не опираются. Институты существуют, но больше не являются местом принятия решения. Они стали местом откладывания ответственности. Решение же расползлось — по комитетам, каким-то частным процедурам, комментариям в прессе и соцсетях.

Принято думать, что беспорядок возникает от избытка силы. Что мир рушится, когда кто-то слишком давит, слишком расширяется, слишком настаивает. Но если всмотреться внимательнее, обнаруживается обратное: нынешний беспорядок — от слабости. Не от слабости ресурсов, не от недостатка средств, а от слабости более тонкой — от анемичности, от отсутствия воли. От неспособности удерживать напряжение мышления. От усталости быть субъектом.

Мышление — не естественное состояние, а событие, которое либо происходит, либо нет. Современный мир живет в состоянии, где это событие все чаще не происходит. Мы продолжаем действовать, говорить, реагировать — но не мыслим. Однополярный мир изменил не только архитектуру международных отношений и их логику — он покусился на этику и антропологию.

Сегодняшний мир полон активности, но лишен желания. Он уклоняется от принципиальных решений: либо ничего не делает, либо просто усиливает бессмысленное давление, надеясь, что выход как бы выскочит из реальности сам — под давлением санкций, конфликтов, кризисов. Это усталость, ожидание чуда вместо решения.

Современный человек утратил субъектность. Он стал придатком больших систем — экономических, политических, информационных. Его функция сведена к конечной точке цепочки, к финальному интерфейсу контакта с реальностью, через который можно потреблять, голосовать, лайкать, реагировать. Человек больше не принимает автономных решений — он обслуживает чужие решения. Он не мыслит, а воспроизводит сигналы, не действует, а откликается.

Когда человек перестает быть субъектом, исчезает и воля. Остается активность без направления. Общество становится множеством «включенных», но не действующих людей. И это состояние воспроизводится на всех уровнях — от частной жизни до мировой политики. Мир, состоящий из несубъектов, не может создать новый порядок. Он может лишь усиливать давление, пока что-то не сломается.

Когда исчезает способность к решению, на ее место приходит мораль. Но мораль — плохая замена мышлению. Она не знает пределов. Она всегда права — и потому всегда опасна. Там, где политика подменяется моральным возмущением, исчезает пространство действия. Остается только бесконечный суд без приговора.

Мир оказался в странном положении: никто не имеет права, да и не хочет решать, но все имеют право судить. Именно поэтому всех так шокируют Владимир Путин и Дональд Трамп — как тот редкий по нынешним временам тип людей, которые готовы вырабатывать и принимать решения. «Совет мира» Трампа выглядит странно только на поверхности. На самом деле это типичный аварийный режим: когда официальные каналы не работают, возникают обходные пути — поэтому мы увидим еще новые варианты таких локальных решений.

Урок Ялты сегодня

Ялта показывает, что порядок возможен там, где есть субъекты, способные положить предел, и где признаны границы ответственности. Это и есть то второе понимание «политики силы», о котором сейчас модно говорить. Современный кризис в том, что никто не хочет устанавливать пределы. Давление вместо мышления — стратегия, рискованная и хаотичная. Она может привести к взрыву системы.

Главный урок Ялты заключается не в том, как делить мир, а в том, как его не разрушить. В 1945 году лидеры держав смогли посмотреть за горизонт собственных идеологий и договориться о минимально приемлемом будущем.

Сегодня мир снова стоит перед выбором: продолжать жить в панцире ушедшего порядка или рискнуть наполнить его новым содержанием.

Но способны ли современные люди и современные мировые элиты на это? Если «новый человек», созданный однополярным миром, оказался идеальным потребителем, но слабовольным актором, возможно, условием перехода к новым политическим формам станет предварительное антропологическое возвращение к себе самим старого образца (и в плане этики, и в плане мышления). Когда-то эти старые образцы сработали, возможно, сейчас тоже получится.

Фото обложки: AP / TASS

Это полемический ответ на пост, написанный в телеграме. Пост затрагивает проблему высокой общественной значимости — отсюда и полемика.

Иван Макаров, руководитель группы по работе с медиа в «Дзене», размышляет, что делать с ИИ-контентом, переполнившим соцсети. Он рассматривает разные сценарии и в итоге отметает их все: выхода нет — как в метрополитене.

Я не стал бы уделять посту в телеграме столько внимания, если бы сама эта точка зрения не была распространена среди людей, управляющих медиа и соцсетями (и не только российскими).

Чтобы вам было понятно, приведу две цитаты. Вот как Иван ставит проблему:

Любая автоматизация без кураторского контроля превращает экономику внимания в помойку? Как остановить эту деградацию? Производство человеческого, оригинального, глубокого контента дорого и медленно. Платформам в краткосрочной перспективе выгодно заполнять ленту этим «дешевым дофаминовым сахарным наркотиком».

А вот к какому выводу он приходит после того, как отверг все возможные сценарии решения проблемы:

Что будет дальше коллапс, перезагрузка, внедрение цифровых экостандартов, появление ИИ-антител, где ваш иишный ассистент возьмет на себя роль куратора в этой помойке внимания, перенос власти от платформы к индивидууму? Новые бизнес-модели? Я НЕ ЗНАЮ. Мы обречены жить годы в экспериментах, полумерах, откатах и накатах, во времена нарастающего шума и посреди цифровых руин и новых строек. Мы обречены перейти в новую среду обитания, где у нас появляется индивидуальная механика — когнитивный труд по выживанию в помойке информации и смыслов.

Иными словами, проблема есть, но решить ее невозможно, потому что мы обречены. Тенденция такая, тренд, а также судьба, рок, совокупность безличных, но мощных сил. Обречены мы с вами жить на информационной помойке — и все тут. И единственное, что можно сделать, — научиться не есть уж особенно желтый снег.

С чем тут хочется полемизировать? Вот с этой безнадежностью и указанием на безличные тренды. Потому что, как учила нас Сара Коннор во втором «Терминаторе», будущее не предопределено. И разговоры про тренды, безличные тенденции и т.п. — часто просто манипуляция, призванная убедить вас сдаться, сложить лапки и, замотавшись в белую простыню, послушно следовать в прекрасный новый мир. 

Откуда рождается такая сценарная безвыходность? Она рождается из бизнес-логики, в которой думает не только Иван, но и 99,99% топовых медийщиков. Ведь, как известно, «при 300% прибыли нет такого преступления, на которое капитал не рискнул бы, хотя бы под страхом виселицы» (цитата, ошибочно приписываемая Марксу). Попросту говоря, Иван не видит выхода, поскольку хочет одновременно и сохранить ситуацию, когда ИИ позволяет гнать трафик в медиа и соцсети и через это генерировать прибыль и избавиться от негативных эффектов ИИ-слопа. Лично для меня это выглядит как желание торговать героином, но так, чтобы и наркозависимых не было, и в тюрьму не сажали. И на елку влезть, и ничего себе не ободрать.

Что я имею в виду? Перед нами случай, когда бизнес-интересы частных игроков вошли в противоречие с общественными интересами. Интересы частных медиаигроков — максимизация трафика и прибыли. Общественный интерес — медиа и соцсети как инструмент коммуникации, помогающий людям обмениваться важной и полезной информацией и через это становиться лучше, умнее, глубже.

Стратегически большинство людей — включая самих медиаменеджеров — хотели бы жить в информационной среде, способствующей развитию, а не деградации. Все мы хотели бы, чтобы в соцсетях был творческий и глубокий контент. Однако без внешних ограничений рынок неизбежно начинает зарабатывать на человеческих слабостях, а не на лучших качествах. Но люди — слабые, и если их не стимулировать, падки на всякую дрянь. Вместо того чтобы давать им что-то хорошее и полезное, медиаменеджеры и владельцы СМИ предпочитают зарабатывать на слабостях. Дрянь? Генерит трафик? Прекрасно, разгружайте.

Вы скажете: а как же индивидуальная ответственность за медиапотребление? Разве человек сам не может им управлять, разве это не его личный выбор: кушать ИИ-слоп, который тебе принес медиабратишка, или нет? Бесспорно, это личный выбор каждого человека. Но в реальности индивидуальный выбор сталкивается с асимметрией сил: один человек против сложных социотехнических систем, оптимизированных под захват внимания. В таких условиях апелляция к личной ответственности становится удобным способом переложить вину с институтов на индивида.

И задача государственных и общественных институтов — такое неравенство выправлять, играть на стороне человека.

Уже эти два шага сильно преобразили бы наши соцсети. Но если предложить такое на серьезном уровне, представляете, какой вой на болотах поднимется? Сразу расскажут про цензуру, а потом — про потери трафика и прибыли. Хотя такое решение было бы однозначно в стратегических интересах общества и каждого отдельного человека. Потому что перекрыло бы поток медианаркотиков, отравляющих мозг.

Это конфликт между частными интересами платформ и общественной функцией медиа как инфраструктуры коммуникации и формирования смыслов. Из этого конфликта следует простой вывод: без внешнего регулирования система будет деградировать дальше. Частные инициативы не работают, поскольку ставят ответственных игроков в неконкурентное положение. Саморегуляция невозможна, так как противоречит базовой логике извлечения прибыли.

И никто, кроме государств и политиков, не сможет решить этот вопрос. Государственное регулирование медиа — инструмент несовершенный и требующий постоянной корректировки. Но в отсутствие такой рамки решения будут приниматься не в интересах общества, а в интересах тех, кто контролирует инфраструктуру внимания. Медиа и порно выкладывали бы в открытый доступ, если бы политики им не запретили. Частные решения, принятые на уровне отдельных редакций, ничего не изменят — только поставят честные принципиальные редакции в слабую позицию. Нужна общая рамка.

Медийщики, пущенные в автономное плавание, будут травить мозг аудитории 24/7 ради трафика и прибыли. Максимум они будут ограничиваться какой-то личной вкусовщиной (типа того, как в былые времена иноагент Михаил Козырев не пускал «Гражданскую Оборону» на «Наше Радио», потому что считал их фашистами).

Подводя итог: решение вопроса есть. Просто надо начать думать в логике общественных, а не бизнес-интересов. Стать людьми, а не медиаменеджерами.

Панцирь без жизни: как институты теряют содержание

Историческая обоснованность международных институтов определяется не их формальными уставами, а контекстом, в котором они рождаются. После Второй мировой войны ключевые державы-победительницы были заинтересованы в создании механизма предотвращения новых конфликтов. ООН в целом и Совет Безопасности ООН в частности стали инструментами, за которыми стояла не только идеология, но и реальная сила — военная, экономическая и политическая. Однако с распадом СССР исчез баланс, который наполнял эти институты жизнью. ООН постепенно превратилась в поле символических битв, где решения либо блокируются, либо используются для легитимации односторонних действий.

Примеры очевидны:

• паралич Совбеза в связи с агрессией НАТО против Югославии (1999);
• вторжение США в Ирак (2003) вопреки резолюциям ООН;
• беспомощность в Ливии и Сирии во время «арабской весны»;
• неспособность предотвратить эскалацию израильско-палестинского конфликта в 2023–2024 гг.;
• дестабилизация в Судане и Гаити, где международные резолюции остаются декларациями без последствий.

ООН все чаще напоминает панцирь мертвого насекомого: форма сохраняется, но содержание давно исчезло. Институт, созданный для диалога, стал инструментом затягивания решений или их имитации.

Экономическое истощение гегемона: почему США отказываются от роли «мирового полицейского»

Кризис усугубляется стратегическим поворотом США. Еще в 2018 году Дональд Трамп заявлял: «США — не мировой полицейский», акцентируя приоритет внутренних интересов. Однако сегодня это не просто риторика, а отражение системных проблем. Государственный долг США приблизился к 100% ВВП, а расходы на его обслуживание в 2024 году впервые превысили оборонный бюджет ($880 млрд против $850 млрд). Это вынуждает Вашингтон пересматривать глобальные обязательства.

Пентагон открыто признает: содержание военных баз в Европе, Азии и на Ближнем Востоке становится непосильным бременем. Особенно — в свете намечающегося противостояния с Китаем. Республиканцы, традиционно выступавшие за увеличение военных расходов, теперь требуют сокращения и перераспределения ресурсов в пользу внутренних нужд.

Это не добровольный отказ, а вынужденная адаптация к экономическим реалиям. США более не могут позволить себе финансировать глобальную стабильность в одиночку. Как следствие, вакуум силы заполняется новыми центрами влияния.

Почему новые институты? Прагматизм против ностальгии

Путин говорит о реформе ООН, но параллельно Россия и Китай активно развивают альтернативные форматы — БРИКС и ШОС. Это не случайно. Эти структуры отражают новую реальность:

• многополярность как данность. БРИКС и ШОС не отрицают принципы ООН, но предлагают гибкие механизмы, где решения принимаются без диктата «коллективного Запада»;
• прагматизм вместо идеологии. Здесь нет иллюзий о «soft power» — за словами стоит экономический и военный потенциал участников;
• фокус на функциональность. Вместо громоздких бюрократических процедур — конкретные проекты: от финансовых механизмов (Новый банк развития БРИКС) до безопасности (совместные учения ШОС).

Критики называют эти организации «клубами автократов», но это упрощение. Они возникают не из-за любви к авторитаризму, а потому, что старые институты отказались адаптироваться к новому миру. Когда Вашингтон использует МВФ и Всемирный банк как инструменты давления, а Брюссель превращает Совет Европы в поле идеологических баталий, альтернативы становятся неизбежны.

Что дальше? Не борьба, но конкуренция порядков

Речь идет не о замене ООН на БРИКС и ШОС, а о формировании конкурентной среды среди международных институтов. Это болезненный, но необходимый процесс. Никто не хочет отказываться от ценностей ООН, но чтобы их воплотить, нужна сила для их реализации. Первые две вещи напрашиваются: расширение Совета Безопасности ООН за счет незападных стран и одновременно усиление и/или создание других международных организаций и союзов — как БРИКС и ШОС, отдельные члены которых входят в Совбез и могут проводить через него решения, принятые за пределами ООН. Да, это немного напоминает гальванизацию трупа — но что поделать, пока лучших решений не придумано.

«Ялтинский мир» умер не потому, что его убили, а потому, что он перестал отвечать на вызовы времени. Новые институты — это не антизападный манифест, а попытка вернуть глобальному управлению то, что сделало ООН великой в 1945 году: волю к диалогу, подкрепленную силой и прагматизмом. Если Вашингтон и Брюссель не поймут этого, их ждет участь римских патрициев, которые долго спорили о процедурах, пока империя рушилась и мир менялся.

На мой взгляд, перед нами — не просто смена риторики, а смена американской парадигмы международных отношений.

Трампериализм приходит в мир, где само словосочетание «порядок, основанный на правилах» все больше становится забавным мемом, сам порядок трещит по швам; где Европейский Союз переживает кризис идентичности и управленческой импотенции; где все сильнее звучит голос незападного мира, который раньше презрительно называли вторым и третьим. Авторитет США в этом мире сомнителен уже настолько, что даже сами США это чувствуют.

В этой хаотизирующейся колыбели и рождается трампериализм. Разберемся, как он устроен:

• Трампериализм как стратегия объединил империалистические амбиции, реалистичный прагматизм и экономический национализм, характерные для политики Дональда Трампа. И все это в сочетании с христианским консерватизмом как в протестантском, так и в католическом изводе (Джей Ди Вэнс во взрослом возрасте перешел в католицизм и выбрал своим святым покровителем Августина Блаженного). Сочетание почти в духе «Warhammer 40 000» — экспансионизм во славу Империи Человечества.
• Трампериализм подразумевает использование инструментов экономического и военного давления, опору на цифровые мегакорпорации, экспансионистские амбиции и транзакционные отношения «один на один» в формате коммерческих сделок. Трампериализм сомневается в эффективности международного права, международных организаций и пресловутого «порядка, основанного на правилах». Он предпочитает понятные, рационально сформулированные национальные интересы — желательно, чтобы их можно было посчитать или измерить в финансовом эквиваленте, а не прикрывать размытыми «гуманитарными ценностями».  

• Идеологически трампериализм являет собой неожиданный альянс между различными внутренними силами американского общества, который ранее казался несовместимым. С одной стороны, американские христиане-консерваторы, выступающие за традиционные моральные ценности. С другой — цифровые мегакорпорации и классические промышленники, для которых инновационные технологии и проверенные временем методы производства являются взаимодополняющими элементами в реализации национальных интересов. Этот союз отражает глубокую трансформацию части американской элиты: отказ от догм современной либеральной мысли в пользу прагматичного подхода к управлению обществом и внешней политикой.  
• Что такое империализм в классическом смысле? Об этом нам рассказали Ленин, Бухарин, Троцкий, Каутский и Гобсон. Его главные черты: раздел мира между крупными союзами капиталистов и великими державами, опирающимися на военное и экономическое доминирование. При этом в великих державах происходит слияние монополистического промышленного капитала, финансового и банковского капитала и политической власти. Эффект империализма — неравномерное развитие мира и вывоз капитала, интеллектуальных и трудовых ресурсов с подконтрольных колониальных или полуколониальных территорий. 
• Современные исследователи империализма — вроде американцев Эдварда Саида и Дэвида Харви, итальянца Антонио Негри, австрийца Кристиана Фукса или нашего Александра Бузгалина — добавили, что в современном империализме усиливается роль экономического, культурного и медийного давления по сравнению с военным, идет американизация вместо европеизации. Отдельный важный момент:  доминирование осуществляется в том числе через контроль над технологиями, патентами, стандартами и авторскими правами.
• Трампериализм — многогранная стратегия, в которой каждое из направлений давления дополняет другое, создавая синергетический эффект. Фактически, Трамп — неоимпериалист. Он сохраняет претензии на глобальное доминирование США в мире, просто реализовывать его собирается, опираясь на другие инструменты, методы и набор ценностей — ревизию этих ценностей мы наблюдали в Мюнхене.
• Традиционные рычаги силы остаются значимыми: угрозы применения военной силы, демонстрация возможностей вооруженных сил, а также провокационные инициативы, связанные с контролем над стратегически важными объектами (например, Панамским каналом или объектами в Арктике), показывают готовность США применять старые методы в новых условиях.

• Экономический аспект трампериализма выражается в использовании тарифных войн, санкций и пересмотра торговых соглашений, что позволяет США диктовать условия международных сделок. Высокие пошлины и угрозы перерасчета торговых правил служат не только инструментами давления, но и способом переориентировать глобальные экономические потоки в интересах американской элиты и защитить внутренний американский рынок и производителя совершенно в протекционистском духе.
• Реализм в международных отношениях в исполнении трампериализма — переход от логики международного права и международных организаций к логике деловых сделок и экономической выгоды, оценки силы и слабости партнеров и конкурентов. Уважение силы и права сильного вместо гуманитарных ценностей. Бухгалтерия и идеология «здравого смысла» вместо идеологии «глобальной демократии» и «постчеловеческого будущего». Сегодня некоторыми это воспринимается как обещание глотка свободы, но на деле выразится скорее в принципе «вы можете поступать как угодно, если это выгодно США».
• Риторический и пропагандистский потенциал трампериализма пока до конца не раскрыт: сама смена риторики и циничная манера срывать покровы вызывает чувство свежести. Но фактически перед нами разговор на языке силы: «Сколько у вас пушек? Сколько у вас денег? Сколько других активов? Если вы такие умные, почему вы такие бедные? А если вы такие бедные, то надо слушать США и не строить из себя непонятно что». Это и есть реализм в американском понимании. Думается, что подобного рода шоу — в сочетании с типичной для любой американской администрации манерой навязывания своей позиции как единственно правильной — довольно скоро публике надоест.

Сейчас некоторым комментаторам кажется, что мы наблюдаем некоторую форму освобождения, на деле же Мировой господин сбрасывает маску. Но в нынешнем мире этого Господина уже не так хотят слушать и слушаться. Нам не нравился порядок, основанный на правилах? Там не было ни порядка, ни правил? Посмотрим на порядок, основанный на хаосе, который приносит нам политика трампериализма.