Иван Жуковский

Мода как скандал

Мода — оружие женщины, писали в канун Первой мировой войны русские газеты. Сегодня откровенные платья и авантажные наряды от-кутюр мало кого могут шокировать. К вычурным изыскам высокой моды все привыкли. Но 100 лет назад в Российской империи, как и в остальной Европе (и Америке), вопрос дамской моды не просто стоял на повестке дня, но ужасно беспокоил общество. 

Модное платье по нынешним временам — скромное, сдержанное и, в конце концов, старомодное — в 1900-х годах запросто могло вызвать скандалы в прессе. «Московская газета» летом 1911 года, к примеру, отмечала фурор, произведенный шароварами. Впрочем, к тому моменту уже подугасший.

Как мы и предсказывали, шароварная мода укрепляется и в Москве. И — кто знает — не шаг ли это к давно желанной реформе женского туалета, так далекого от самых элементарных правил гигиены? В садах «Эрмитаж» и «Аквариум» шаровары мелькают все чаще и чаще. Глаз начинает привыкать к ним. «Сенсации» они уже не производят.

В том же 1911 году приехал читать в Россию лекции французский модельер, «Пикассо от моды» Поль Пуаре — суперскандальный и популярный в ту эпоху кутюрье. Скандальный потому, что одним из первых модельеров предложил дамам избавиться от корсетов. Или придумал шаровары. Или легкое, полупрозрачное античное платье. Или юбку, сужавшуюся у щиколотки, — чтобы шаг был не шире 30 сантиметров.

Модные дома империи

Конечно, аристократки сами себе платья обычно не шили. Желания дам света исполняли за недурную цену кутюрье. Лондонский House of Worth, парижские Paquin и Morin Blossier обшивали русских цариц. Напомню, Синдикат высокой моды (haute couture, от-кутюр) возник еще в 1860-х годах с подачи мегапопулярного тогда портного Чарльза Фредерика Уорта. 

Одной из известнейших портних и кутюрье той поры была Надежда Ламанова. Дочь гвардии полковника, она в юности пережила трагедию — любимый муж умер у нее на руках. Пережив горе, Надежда открыла модный дом. Перед этим она успела окончить Московскую школу кройки и шитья Ольги Суворовой. 

Ламанову ее друг Георгий Леман сравнивал со Станиславским, дескать, для моды она сделала то же, что последний — для театра. 

С 1898 года Ламанова стала официальной поставщицей императорского двора. В ее ателье шили платья для императрицы Александры Фёдоровны, а также театральные костюмы и туалеты для остальных первых красавиц империи. В ателье на Тверском бульваре трудилось 300 портних, а ткани модельер закупала в Париже.  

Свою скандальную лекцию создатель скандальных шаровар Поль Пуаре читал как раз в ателье Ламановой. 

Нет ничего более нелогичного, чем дамское платье, это ничто, это трижды ничто, — так приступил к своей краткой конференции г-н Пуаре. Поль Пуаре считает себя новатором в области моды, но его новаторство ищет себе вдохновение в образцах античного мира с его классической простотой, с его легко ниспадающими тканями и свободными складками. Платье должно быть просто, свободно и естественно.

писали тогда московские газеты

При этом отмечали: Россия оказала влияние на творчество месье Пуаре. 

«И фасоны платьев, и рисунки многих материй были целиком заимствованы у нас. Мы видели бархатное манто, весьма мало отличающееся от нашего крестьянского тулупа, видели костюм для гулянья, целиком воспроизводивший костюм древнего русского кравчего с его собольей опушкой и широким парчовым поясом».

Не менее известным модельером была Анна Гиндус. Она родилась в Полтаве, а закончив женскую гимназию, отправилась в Париж — учиться у Жанны Пакен (в модном доме Paquin). Наряды Гиндус были богаты деталями — мех, перья, драгоценные камни… Платья Гиндус подавались (и продавались) как драгоценные, сказочные наряды.

Славу в России Гиндус завоевала благодаря парижскому опыту. Весь Петербург услышал, что приехала ученица Пакенов, и ринулся одеваться именно у нее.

Ну и, конечно, нельзя не упомянуть дом Бризака. Французский эмигрант Альбер Бризак с сыном Рене работал в Петербурге с середины XIX века. Платья от Бризака отличались обилием белого кружева мелкого рисунка. У Бризака заказывали туалеты для дочерей последнего русского императора — великих княжон Ольги, Татьяны, Марии и Анастасии. И для императрицы Александры Фёдоровны. Кроме правящего дома, дом Бризака мог шить лишь для двух клиенток — певицы Анастасии Вяльцевой и балерины Анны Павловой. 

«Вестник моды»

Самым влиятельным модным журналом в Российской империи был «Вестник моды». Там не только рассказывали о нарядах и туалетах, но также публиковали известия о достижениях прекрасного пола в различных науках и профессиях, секреты домашнего очага и так далее. В общем, «Вестник» на наши деньги — как Vogue, смешанный с журналом «Лиза».

Петербургский журнал начал выходить в 1885 году, издавал его друг Тургенева и Гончарова журналист Николай Аловерт. В целом он владел в начале XX века почти дюжиной модных периодических изданий. Тут были и «Модный магазин», и «Модный курьер», и «Парижская мода». В отдельном журнале — модели шляп из Парижа. 

Публиковали в «Вестнике» и выкройки, ведь в ту эпоху готового платья, прет-а-порте, еще особо не было. Шить приходилось или самостоятельно, или у портных (и портних).

А что же мужская мода?

Мужская мода была гораздо консервативнее. Костюм-тройка (пиджак, жилет, брюки) был универсальным выбором для аристократов, чиновников и буржуа. 

Пошить мундир или фрак, сюртук или тройку русский господин средней руки мог в одном из десятков ателье разного пошиба — например, «господа, хотящие быть изящно одетыми и носить вещи, выделяющиеся красотой покроя и сшитые по последней моде из лучших заграничных материалов», могли обращаться в ателье Дмовского на Тверской. И даже позвонить по телефону — 107-90. Или же заказы на мужское платье (из заграничных материй лучших фирм) принимал портной Плинер. Его ателье, удостоенное «награды на Брюссельской выставке», располагалось на Большой Лубянке. Порой в журналах публиковали купоны для заказа платья или головных уборов — и даже в провинции. Например, в Вятке магазин Л. Гарелик, основанный в 1865 году, предоставлял читателям множество картузов, котелков, шапок и даже треуголок (помещенных на объявление явно скорее для форсу и авантажу, а не как реальный товар). Читатель мог заполнить карточку, записав размер и фасон, и забрать товар в магазине.

Мужчины также следили за новинками моды. В 1911 году «Петроградская газета» писала, что после смерти английского короля Эдуарда, «долгое время носившего кличку короля моды», новым законодателем фасонов стал испанский король Альфонс.

На голове носили котелок, цилиндр, мягкие фетровые шляпы. К 1915 году цилиндры повсеместно вытеснялись котелками. Но долгое время аристократы предпочитали шелковые цилиндры, буржуазия — котелки.

На моду влиял и спорт — мужчины-спортсмены носили бриджи, блейзеры, твидовые пиджаки охотников, мягкие шляпы.  

Иллюстратор — Татьяна Паянская

Новый год в Российской империи приходился на Святки. Они начинались с первой звездой Рождества и продолжались до Крещения. Империя жила по юлианскому календарю, поэтому Рождество Христово праздновали 25 декабря (просто в западных странах в тот день было уже 7 января следующего года). В общем, никакого нарушения поста не было — сначала Рождество, потом Новый год.

Можно ли было отмечать Новый год детям

Готовиться к праздникам начинали заранее: «Предпраздничная сутолока в полном разгаре. Все — богатые и бедные — деятельно готовятся к святочным дням. Волнуются, конечно, больше всего милые хозяйки, у которых полон рот хлопот. Суетливо носятся они по пассажам, нагруженные покупками, простаивают у нарядно разукрашенных витрин».

Рождество воспринималось горожанами больше как детский праздник — с елкой, рождественским дедом, подарками. Ведь родился младенец Христос!

Другое дело — Новый год. Его отмечали уже в «недетское» время, в ночи. Для этого горожане оставляли детей дома и устремлялись на извозчиках, пролетках и таксомоторах в огромные рестораны — «Славянский базар», «Яр», «Прагу», «Альпийскую розу», к Мартьянычу и в «Эрмитаж». 

А вот Рождество встречали в домашнем кругу, причем готовили обычно два стола: для Сочельника, постный, и непосредственно рождественский, более скоромный и роскошный. В Сочельник непременно подавали к столу праздничную кутью и узвар с медом.

Однако при этом в дворянской или мещанской среде, в отличие от крестьянской или купеческой, пост держали далеко не все. Поэтому выбор блюд был все равно, скорее, праздничным.

Рождественским утром Москву и Петербург, да и другие города окутывал запах свежих пирогов. Пироги были самым главным московским праздничным блюдом. Пекли пироги с капустой, рыбой, мясом, курицей, индейкой, уткой и визигой — хордой осетровых рыб.

Подарками обменивались после ужина, перед сном, а не оставляли их под елкой. После ужина обычно в домашнем кругу устраивали музыкальный вечер или ставили театральную постановку. Дети с родителями делали наряды для театра, учили стишки и частушки. Примерно в 1900-х годах популярность завоевала песня «В лесу родилась елочка», и дети радостно распевали ее под аккомпанемент фортепиано. А до нее пели немецкую O, Tannenbaum.

Почему на Новый год рассылали визитки

Невозможно представить себе Новый год или Рождество в Российской империи без визитных карточек и визитов, то есть хождения по гостям. 

Визит в приличный дом начинался с вручения лакею или горничной визитной карточки гостя. Их посылали вместо сообщений в мессенджерах — в именины, по случаю рождения ребенка, свадьбы, в ответ на приглашение на обед или бал. Загибая углы карточки в том или ином порядке, гость мог отмечать различные обстоятельства своего сообщения. Например, что лично был дома, но не застал хозяина. На визитках оставляли записки. 

Еще в 1809 году юный писатель Николай Тургенев сентиментальничал, сидя в Европе:

Сегодня у нас на Руси праздник Рождества Христова. При этой мысли все мне живо представляется. Наприм[ер], в Москве почти каждый берет участие в празднике, а поутру рано видны одни только лакеи, кот[орые] ездят с визитными карточками. 

К началу XX века горожане обленились, сил на то, чтобы лично нанести визиты всем приглашающим (а позвать гостей было непременным приличием) не оставалось. Поэтому живые визиты постепенно заменяли собой визитки и праздничные открытки.

У Чехова есть рассказ «Новогодние великомученики» — как раз про утомившихся визитеров. 

На улицах картина ада в золотой раме. Если бы не праздничное выражение на лицах дворников и городовых, то можно было бы подумать, что к столице подступает неприятель. Взад и вперед, с треском и шумом снуют парадные сани и кареты… На тротуарах, высунув языки и тараща глаза, бегут визитеры...

Обязательным делом были личные визиты чиновников к начальству. Сестра поэтессы Марины Цветаевой Анастасия вспоминала: 

Кто-то приехал — в гости. Другие заезжали без папы, оставив визитные карточки. Так проходит еще целый день — до сочельника.

И постепенно (где-то с 1900-х годов) на праздники все-таки начинают отправлять красивые праздничные открытки. С помощью этой эпистолярной традиции горожане поддерживали связь между собой и с друзьями или родственниками, жившими в других городах. На балы тоже приглашали открытками.

По бальному этикету приглашения рассылались минимум за 10 дней — чтобы была возможность подготовить наряд и подарки для хозяев. В течение 2 дней после получения приглашения на него отвечали письменно — тоже открыткой.

На почтовых карточках изображали евангельские сюжеты, зимние пейзажи и детские игры. Открытки нередко рисовали известные художники, например Александр Бенуа, Лев Бакст, Константин Маковский, Николай Рерих.

Когда появилась традиция ставить елку и почему на нее вешали орехи

Рождественское дерево стало главным символом зимних праздников со второй четверти XIX века. Заимствовали ее у немцев. Поначалу нарядные елки можно было купить у немецких кондитеров — они украшали деревце конфетами, яблоками и орехами. Так что украшения съедались детьми.

Елку и подарки нужно было заслужить — если хорошо себя вел, то получал елочку. Деревце с украшениями само по себе было подарком — да еще и сюрпризом, ведь наряжали ее в тайне от детворы.

В конце Сочельника дети получали елку в свое полное распоряжение: они срывали с нее сласти и игрушки, разрушали, нередко — ломали и полностью уничтожали дерево. Так что до Нового года елка доживала далеко не всегда.

Как организовывали балы для аристократии

В Москве, Санкт-Петербурге и других городах традиционным развлечением на святки были балы и маскарады. Вообще, бальный сезон начинался в конце ноября и продолжался до самой Масленицы.

Традиция рождественских балов-маскарадов возникла при дворе еще в XVIII веке, и тон задавала царская семья. В самом начале XX века Москва знала два сорта балов. Первые — роскошные балы московской аристократии. Они, впрочем, были приметой, скорее, XIX века — численность старого, основательного дворянства сокращалась. Нравы постепенно упрощались. Полька, кадриль, мазурка уже не прельщали танцоров. Не то что в 1890-х годах — о, тогда весь свет говорил о ежегодных балах графа Орлова-Давыдова, князя Трубецкого, графини Клейнмихель! 

Попасть на такой бал могло в виде исключения и лицо недворянского происхождения — за выдающиеся заслуги. Старики ворчали, мол, в приличное общество пускают всяких парвеню. Приглашение дочки богача Ротшильда в 1880-х годах на бал в Зимнем дворце вызвало скандал — для князей и княгинь она все равно была дочкой одесского купца. Но нравы смягчались, традиции размывались. А это было важно — ведь для дворянина бал был событием, на котором он мог быть дворянином в своем кругу, не на службе.

В 1910-х годах темп жизни уже стал «бешеным». И если аристократические балы были данью великосветской традиции, то в живой моде были небольшие вечеринки в узком кругу или «импровизация» бала после благотворительного спектакля. 

Платные балы устраивали различные благотворительные общества и учителя танцев в Благородном собрании и клубах. Были также и частные, например в 1901 году проходили балы Императорского инженерного училища и бал техников, благотворительный маскарад в Большом театре, большой частный бал у купца Морозова. 

Главным городским событием бального сезона был Предводительский бал. Такие балы обычно организовывали уездные и губернские предводители дворянства — выборные представители благородного сословия в регионе.

Рождественский бал проводили в Москве в здании Благородного собрания — на Моховой, возле нынешнего здания Госдумы. После революции здесь разместился Дом Союзов, где устраивали прощания с усопшими вождями большевиков — от Ленина до Горбачева. Но в начале XX века в особняке зимой устраивали балы. 

Зелень была везде: на площадках устланной роскошным ковром лестницы, в гостиных и буфетных помещениях, в залах. Портрет Императора помещался как бы в нише, образованной из пальм, лавров и цветов. В Колонный зал вела аллея лавровых деревьев, а в нем самом красовались громадные пальмы, возвышавшиеся над купами цветущих азалий, роз и гиацинтов. Среди листвы светились электрические огоньки. 

Для гостей сервировали буфеты с чаем, «конфектами» и фруктами. Прохладительные напитки подавали в буфете, украшенном ледяной башенкой с электрическим фонарем на макушке. Для почетных гостей бала — генерал-губернатора Москвы великого князя Сергея Александровича и его жены, великой княгини Елизаветы Федоровны — в гостиной расставили парадную золоченую мебель. На чайном столике высились вазы из севрского фарфора и экзотические растения.

Начинался бал обычно полонезом, и организаторы строго следили, кто в каком порядке должен выходить танцевать. После первых танцев давали ужин в час ночи. В меню входили такие деликатесы, как консоме империаль, пирожки — буше а ля рен, риссоли долгоруковские, пай, гренки, филе лососины, соус ремуляд, жаркое: цыплята, куропатки, рябчики, салат эскароль, брабри мандариновое и буше паризьен. Разъезжались гости уже под утро.

Справочники хороших манер и светские журналы учили читателей, как одеваться и вести себя на маскарадах и балах:

Пожалуйста, не подражайте им, если вы хотите быть похожими на женщину большого света и высшего круга. Для балов существует только единственная обувь, состоящая из белого, тонкого и прозрачного чулка и атласного белого или черного башмака; всякая другая обувь носит печать дурного вкуса. Эти мелочи кажутся ничтожными, но они весьма значительны для женщин хорошего тона, они даже значительнее, нежели платье и бриллианты.

Как наряжались на новогодние маскарады

Другим традиционным мероприятием рождественского сезона были маскарады. Они обычно, как и балы, начинались вечером и продолжались до утра. В Москве самый «заряженный» маскарад проходил в Большом театре. Партер освобождали от кресел для танцев. Попасть на маскарад, разумеется, можно было только в маске или оригинальном костюме. А там незнакомцы и незнакомки «интриговали» — знакомились и танцевали инкогнито.

В 1911 году Большой театр оформили по мотивам русских сказок: посреди зала стояла «Жар-птица», ложи были украшены рогожными коврами, на сцене стояли избушка на курьих ножках и шатер восточных гостей. В палатках-буфетах в русском стиле подавали гостям шампанское.

Впрочем, в иные годы маскарады в Большом ругали. Фельетонист журнала  «Искры» сердился: 

Масок (домино) не было почти ни у кого. Все дамы в партере были без домино. На афише, правда, стояло: всем дамам в партере быть в масках. Но не послушались афиши московские дамы. Спрашиваю одну: — Что же вы без интересной полумаски? Поглядела на меня было — розовая, сверкающая бриллиантами первогильдейша — и говорит: — Как это можно! Бог весть за кого могут меня принять. Незнакомец дерзкий заговорит и пригласит еще на ужин. — Ну, разумеется, без маски и вы никого интриговать не можете, и к вам никто не подойдет. Что же вы, однако, намерены здесь делать? — Погляжу и уеду. — Проскучаете? — А разве в Москве веселятся? Посмотрел я кругом: точно — никто не веселится.

Дамы зевали в ручку, в ложах «мумиями» сидели купчихи, а костюмы не впечатляли оригинальностью — «самое старое старье: гречанки, турчанки, цыганки». 

Маскарады устраивали и в других местах. Например, в особняке миллионера Прохорова на Садовой-Черногрязской зимой 1911 года веселились «тореадоры», «капуцины», «Арлекины», «Пьеро», «Коломбины», «пастухи» и «пастушки». Молодежь была в восторге, эффект произвела кадриль. В антрактах гости угощались мороженым, шампанским, фруктами. В час ночи приехала большая компания ряженых в масках с собственным тапером, и веселье «достигло своего апогея».

В 1909 году основатель частного театра Сергей Зимин отмечал, что для маскарада были придуманы необычные увеселения: «...устроен в середине как бы грот из льда, освещавшийся цветными электрическими лампочками, а около был устроен bar American с ликерами и коньяками. Веселились до 3-х часов и довольными разошлись. Этот маскарад долго и оживленно обсуждала вся Москва, и находили, что это был единственный интересный, блестящий, а всего дороже, приличный во всех отношениях маскарад».

А в 1917 году в Москве в Сочельник запретили всяческие общественные и общенародные увеселения, в том числе и театральные представления, концерты, маскарады и разные зрелища. И уже после революции и смены календаря, борьбы с Рождеством и переизобретения Нового года многие старые городские традиции зимних праздников были забыты.

Хорошо, что мы можем их теперь вспомнить.

Как на Руси появился «турист»

На Русь иностранцы начали заезжать примерно с X века. Прежде всего купцы, миссионеры, дипломаты. Потом пошли послы, странствующие монахи да и просто искатели удачи. Одним из самых ранних туристов в России был Ибн Фадлан — араб, который в своих записях довольно живо описал нравы русов: как моются, во что одеты, как хоронят. 

В XVI–XVII веках поток иноземцев, желающих посмотреть на русские земли, стал сильнее. В Москву толпами приезжали итальянцы, голландцы, англичане. Одни работали архитекторами, другие — оружейниками, третьи — врачами. 

Перед глазами «немцев» предстают постепенно не только Москва, но и Волга, Сибирь, Урал. Но это обычно деловые поездки, чтобы послужить царям и заработать богатство или звание. 

Гранд-тур длился месяцами, а то и годами. Молодые люди ехали в Париж, Рим, Флоренцию, иногда заезжали в Вену и Берлин. Знакомились с наследием античных Рима и Греции, Священной Римской империи и других держав. Молодых львов Альбиона сопровождал наставник, иногда — камердинер, иногда — учитель. 

В России слово «турист» стало использоваться в середине XIX века, сначала как ироничное заимствование. В газетах встречались упоминания вроде «турист, прибывший из Лондона», чаще с усмешкой.

Русские за границей и иностранцы в России

Но русские и сами активно путешествовали по Европе. Издавались им в помощь путеводители. Карманные издания предлагали покупателям ознакомиться с достопримечательностями и бытом заморских стран «при наименьшей затрате времени, средств и без помощи всевозможных гидов, проводников и т.п. лиц». Аудиторию представляли люди со «средними средствами», а также те, кто «обыкновенно ограничены во времени».

Во второй половине XIX века Россия постепенно обзавелась своими туристическими центрами. Кавказ — с горами, водами и чистым воздухом — стал любимым направлением для желающих подлечиться или просто сменить обстановку. Даже несмотря на совсем недавно бушевавшую там Кавказскую войну с горцами. Пятигорск, Кисловодск, Ессентуки — все это были не только курорты минеральных вод, но и места встреч, светских разговоров, концертов и романтических приключений. О Кавказе писали, его рисовали, о нем мечтали и писали стихи. Местная кухня и ландшафты поражали даже избалованных столичных гостей.

Приезжали иностранные туристы и пообщаться с русскими писателями. Газета «Новости дня» в 1901 году описывала случай, когда «Нашего знаменитого писателя гр. Л.Н.Толстого недавно посетили туристы-американцы, которые явились к нему для того, чтобы, как они сами выразились, — «видеть и пожать руку великому русскому гению». Всех туристов было человек 15. Л.Н. принял представителей Нового Света очень радушно. Аудиенция, однако, длилась не более 20 минут.

Иностранец всегда был событием — о туристах регулярно писали русские газеты. Например, в 1902 году:

9-го марта с экстренным поездом Закавказской железной дороги из Батума прибыла в Тифлис партия «американцев-туристов» в 140 человек. В числе туристов находится известный бактериолог Беринг, вместе с Ру открывший антидифтеритную сыворотку. [...]

Особенно сильное впечатление произвела на туристов роскошная природа Кутаисской губ., где в настоящее время весна вступила в полные права [...].

А всего за год до этого в Санкт-Петербург прибыли с Дальнего Востока несколько американцев-туристов; они пробыли в Петербурге несколько дней и «прочли ряд публичных лекций о недавних китайских событиях, иллюстрируя свои чтения туманными картинами». Тогда внимание цивилизованного мира привлекали военные действия в Китае, в которых участвовали Россия, США и европейские державы.

Томас Кук и сын: как англичанин-трезвенник открыл Россию

Англичанин Томас Кук — изначально не бизнесмен, а общественный активист — заложил основы современного туризма. В 1840-х годах, будучи убежденным трезвенником, он организовывал поездки для членов трезвеннических обществ в Англии. Идея была проста: пусть люди лучше катаются на поезде, чем пьют в пабе. Первая такая поездка прошла в 1841 году: он арендовал поезд для 500 человек, предложив доступный билет и организованный маршрут от Лестера до Лафборо.

Успех вдохновил Кука на расширение. В 1850-х годах он начал предлагать туры по Европе, включая Францию, Швейцарию и Италию, а затем и более дальние направления, такие как Египет и США. Его сын, Джон Мейсон Кук, присоединился к делу и усовершенствовал подход, введя туры «все включено», где транспорт, проживание, питание и экскурсии были заранее спланированы. Компания Thomas Cook & Son разработала систему «туристических билетов», упрощавших оплату, и даже выпустила «гостиничные купоны», которые принимались в отелях по всему миру.

Первые маршруты включали Санкт-Петербург, Москву, Нижний Новгород и Киев, а позже добавились поездки по Волге, Кавказу и даже Сибири. Туристов сопровождали переводчики, гиды и носильщики, что делало путешествие комфортным даже в условиях непривычной культуры и сурового климата. В каталогах агентства подробно описывалось, когда лучше ехать (летом, чтобы избежать морозов), что брать с собой (теплую одежду, удобную обувь), как вести себя с местными (быть вежливым, не спорить с ямщиками). Были и советы по питанию: не есть слишком жирное перед дорогой, кипятить воду, избегать споров с таможенниками.

Поездка в Россию стоила недешево — от 60 до 100 фунтов стерлингов, что равнялось месячной или даже годовой зарплате рабочего. Такие туры привлекали образованных и обеспеченных людей: ученых, врачей, инженеров, писателей. Маршруты Кука предлагали уникальный опыт: катание на тройках, речные круизы по Волге на пароходах, балы в купеческих домах, концерты народной музыки. Туристы посещали Кремль, Эрмитаж, Петергоф, любовались видами Кавказа и пробовали местные деликатесы — икру, пироги, квас. 

В 1901 году, передавала газета «Новости дня», английская компания Кука ввиду юбилейных торжеств в Петербурге зафрахтовала два больших быстроходных пассажирских парохода для перевозки желающих присутствовать на 200-летнем юбилее Петербурга. «Оба парохода будут приспособлены для размещения пассажиров I и II классов», — скромно отмечалось в заметке.

В 1904 году «Новости дня» сообщали о приезде в Москву первой партии туристов англичан и американцев, путешествующих при посредстве известной компании Кука:

По словам представителя этой компании, Льюиса, эта экскурсия образовалась не без труда, так как английская и американская публика напугана сенсационными статьями местной прессы, что путешествие морем в Россию теперь небезопасно.

Cook’s Traveller’s Handbooks (издания начала XX века) предлагали туристу в Россию не легкую прогулку, а серьезное знакомство с экзотикой.

По данным журнала «Вокруг света», интерес к России среди европейцев рос: путешественники искали не только неизведанных видов далеких держав, но и возможность прикоснуться к культуре, которую считали «мостом» между Востоком и Западом.

Джон Мейсон Кук лично следил за качеством туров, нанимая опытных гидов, знавших русский язык и местные традиции. Его усилия сделали Россию популярным направлением, несмотря на сложности с транспортом и языковым барьером.

Устраивало агентство Кука и поездки в Советскую Россию — его даже упомянул в «Мистере Твистере» советский поэт Самуил Маршак. И после на протяжении десятилетий визиты туристов в Россию находились уже в ведении государства — был создан «Интурист».

Разухабилась разная тварь

В 1943 году правительство СССР разрешило массовую реэвакуацию в Москву — после того, как фронт отодвинулся дальше на запад. Ограничения на въезд в столицу были сняты, и если зимой 1941 года в Москве насчитывалось немногим более 2 млн жителей, то к началу 1944 года население превышало 3 млн человек. 

Многие опытные сотрудники Московского уголовного розыска (МУРа) были призваны в Красную армию. Это сыграло на руку московским преступникам — ворам, бандитам и налетчикам. На продовольственные магазины и склады совершались налеты; продукты питания воровали, как и продовольственные карточки. Участились случаи мошенничества, подделки денег и талонов. Отдельные банды грабили оставленные эвакуированными и мобилизованными на фронт москвичами квартиры. 

«Однажды, вернувшись с работы, они нашли комнату открытой. В шкафу ничего не было. Не было и маминого платья, тоже купленного нами. Но воры унесли не только это, они украли и Анины платья, и даже репродуктор. Взяли все, что получше», — отмечала в дневнике москвичка Нина Петровская в октябре 1943 года.

Медик Александр Дрейцер приводил такой случай кражи продовольственных карточек зимой 1942 года:

Автомобилем сшиблена гражданка Н. 26 лет. Ушибы плеча, перелом бедра. Нашлись мерзавцы, которые сняли с нее галоши и украли сумку с деньгами и всеми продовольственными карточками на целый месяц. Она продала что-то на базаре, купила детям молоко, забежала в домком за карточками и спешила домой, где остались дети. Детей она заперла, так как дома никого не было. Муж на фронте. В больницу ехать отказалась — дети одни заперты. Везем ее домой. Дома трое ребят, старшему 4 года, а младший грудной. Перелом бедра. Украли все карточки, даже молочные. 

А московской милиции приходилось еще искать немецких диверсантов и советских дезертиров. Тушить пожары от фугасных бомб и охранять от мародеров пожарища. Следить за соблюдением светомаскировки. В общем, сил катастрофически не хватало.

Поэтому в начале 1944 года НКВД приказал Управлению милиции Москвы усилить работу. Штат сотрудников угрозыска увеличили, на 14 столичных рынках организовали 14 филиалов отделений милиции. Всего в городе было 22 отделения. Правоохранителям выделили для усиления автомобили и мотоциклы. В общественных местах были введены комсомольские патрули для охраны порядка. 

Кроме борьбы с откровенной уголовщиной, московская милиция ловила и преступников против социалистической собственности — «спекулянтов» (то есть просто торговцев, продававших продукты или вещи с рук, потому что торговля была разрешена только государственная), а также «валютчиков» — людей, хранивших или продававших иностранную валюту (это тоже было запрещено советским Уголовным кодексом). 

Например, в 1944 году у спекулянтов Бершадера, Гениса и Петрикова изъяли 2,6 млн советских рублей, 120 золотых царских рублей, 627 долларов США, 59 фунтов стерлингов, 17 золотых часов, 6 золотых брошек, 61 бриллиант, 40 золотых колец и прочих ценностей на 454 тыс. советских рублей. 

Однако реальную опасность для людей представляли все же грабители и убийцы. В городе действовали целые банды уголовников или дезертиров, вооруженных пистолетами и даже автоматами. Пока в ворота Москвы долбились немецкие дивизии, в городе действовало осадное положение — милиционеры получили право расстреливать преступников на месте. 

Всего расстреляли на месте 13 человек. А задержали — полмиллиона. К расстрелу за уголовные преступления приговорили почти 2 тыс. В Москве в период осадного положения сотрудники милиции и НКВД изъяли 11 677 пистолетов и автоматов. В то время пистолетами обзавелись даже квартирные воры и мошенники.

Цыганята и женщины

Московским уголовным розыском в начале войны руководил один из прототипов Глеба Жеглова из «Место встречи изменить нельзя» — Константин (Касриель) Рудин. Опыт милицейской работы он получил еще в 1920-х, когда бандитизм «разгулялся» после разрухи и Гражданской войны. 

Осенью 1941 года под руководством Рудина была уничтожена банда из 15 человек, где верховодили некие братья Шабловы. Они совершали вооруженные налеты на московские продовольственные склады. В 1942 году сыщики МУРа ликвидировали банду Цыгана из десяти воров-домушников, которые обчищали квартиры эвакуированных. 

На улице Садовой-Триумфальной «цыганята» обокрали квартиру генерал-майора авиации, семья которого находилась в эвакуации, а он сам был на фронте. 

Порой — мелких, из пары-тройки воров. Одну такую банду, которая облюбовала в качестве укрывища заброшенный особняк, лично обезвредила женщина-оперативник МУРа Е.В. Азанчева. В годы Великой Отечественной войны в милицию массово пошли служить женщины.

Уголовники повесили на парадные двери особняка объявление о том, что в доме якобы никого нет, а все жильцы выехали. А внутри устроили склад награбленного. Милиционерша следила за домом, выждала удобный момент и сама задержала преступников. 

Нередко женщины сами становились жертвами преступлений. Был, например, такой случай, вспоминал врач Дрейцер:

На Смоленке в большом доме в пролете лестницы между 3-м и 4-м этажом лежит женщина лет 35. Голова пробита, лужа крови у головы. Один башмак снят и лежит рядом с головой. Одета тепло, прилично. Ни документов, ни денег, ни карточек. Пьяна. В этом доме не проживает. Очевидно, что напоили ее где-то в этом доме, оставили, ударили по голове. Вызвал МУР.

Александр Дрейцер

Не спали и преступники-одиночки

В 1943 году Константин Рудин командовал операцией по поимке опасного серийного убийцы, который расстреливал в лесопарках москвичей. При этом вместо пуль преступник использовал шарикоподшипники. 

В ходе расследования нескольких похожих убийств выяснилось, что убийца «работал» в основном по рабочим оборонных заводов. По городу ползли панические слухи о немецком диверсанте, бьющем без промаха. В августе 1943 года во время одного из салютов по случаю взятия Орла и Белгорода были убиты сразу пять человек. 

В результате оперативных мероприятий на столичных военных заводах сумели задержать подозреваемого — рабочего Николая Дудочкина, который вынес со своего предприятия бракованные подшипники. Пропажу нашли, но поначалу ограничились выговором. Но после серии убийств им заинтересовался НКВД. Под пытками Дудочкин себя оговорил и во всем сознался — но убийства продолжались. 

Убит был сотрудник наркомата внешней торговли по фамилии Акопян. На месте милиционеры нашли следы женских туфель. МУР продолжал поиски — опрашивал коллег убитого. Наконец, нашли ниточку — Акопян много раз встречался с некой Анной Толкуновой, администраторшей одной московской гостиницы.

Женщина на допросе рассказала, что видела стрелявшего в Акопяна. Мужчина убрал пистолет, улыбнулся ей и предложил встречаться. Она от страха согласилась. И запомнила примету — у стрелка не было одной руки.

Дудочкина отпустили и принялись искать однорукого. И нашли на шарикоподшипниковом заводе путевого обходчика с одной рукой — Михаила Васильца. До этого он, как оказалось, работал пристрельщиком наганов. Убивать он начал, потому что на новой службе мало платили — а жена этим была недовольна. Поэтому Василец начал подкарауливать бывших начальников, «виновных» в его увольнении. И мстить им — убивать и грабить подчистую. Убийцу и его жену приговорили к высшей мере наказания — расстрелу. 

Однако Константин Рудин вскоре после поимки серийного убийцы-грабителя был раскритикован руководством за ухудшение оперативной обстановки в Москве. И снят с должности.

Зачистка Тишинки

Вполне возможно, что Рудина убрали в результате интриги — но уровень преступности в городе на фоне реэвакуации и открытого доступа в город продолжал расти. Насчитывались десятки банд уголовников. Новым шефом МУРа стал полковник милиции Леонид Рассказов, но и его сняли в конце 1943-го.

В 1944 году Московский угрозыск возглавил комиссар милиции третьего ранга Александр Урусов. 

Одним из ключевых мероприятий по борьбе с оргпреступностью, которые проводил Урусов, стала зачистка знаменитого Тишинского рынка. Этот рынок, находившийся на Красной Пресне, был одним из рассадников столичной «воровской малины».

Летописец московского криминального мира той поры, писатель Эдуард Хруцкий, так описывал Тишинку:

Дом наш, единственный кирпичный, пятиэтажный, стоял в плотном кольце одноэтажных и двухэтажных домишек Кондратьевских и Тишинских переулков. Здесь бушевал Тишинский рынок. Сейчас это маленькая территория, огороженная забором. А тогда человеческое море захлестывало все близлежащие улицы и выплескивалось к Белорусскому вокзалу.

Это было чудовищное море. В нем перемешивалось горе с алчностью, трусость с храбростью, добро со злом. В те годы Тишинку считали самым криминогенным районом Москвы. Перед ее кровавыми подвигами бледнела слава Марьиной Рощи, Вахрушенки и Даниловской заставы. Господи! Я по сей день помню это пугающее скопище нечисти.

По его словам, на Тишинке была своя воровская иерархия и «форменная» одежда. 

На нижней ступеньке стояли огольцы — «рядовые» уголовники в темных кепках с маленькими козырьками, хромовых сапогах-прахорях, сбившихся в гармошку, тельняшках под пиджачками, с белыми шарфами и золотыми зубами — фиксами. Это были мелкие воры и хулиганы. Выше стояло более солидное ворье — в коверкотовых костюмах и дорогих шляпах, фетровых бурках и кожаных пальто. Некоторые даже носили на груди украденные ордена и медали — для маскировки и форсу.

В Москве гремели первые салюты, а в нашем доме грабили квартиры, грабили и соседние магазины, и склады. Нет, это делали не мальчики в малокозырочках. Другие, совсем другие люди занимались этими делами. Один из них жил в нашем доме. Здоровый, мордастый, летом он ходил в светлом коверкотовом костюме, с двумя медалями и двумя нашивками за ранение на лацкане.

Эдуард Хруцкий

А надо понимать, что тогда дорогая одежда была страшным дефицитом. Обычные люди в основном ходили в обносках и страшно переживали из-за одежды, которую у них нередко воровали. Ответить бандитам, вооруженным трофейным или краденым оружиям, обыватели не могли — ведь в СССР личное оружие иметь могли только представители органов.

Но и сотрудников милиции оружие порой не могло выручить. Сначала в 1944 году на Тишинском рынке был убит лейтенант милиции Коновалов. По составленному словесному портрету убийцы выяснилось, что им был дезертир с краденым орденом.

Вскоре возле Тишинки был ограблен английский военный атташе. О происшествии узнал Иосиф Сталин. И приказал решительно покончить с рассадником криминала. Милиция, военные и чекисты совместными усилиями провели невиданную доселе облаву. Тех, кто пытался бежать, расстреливали на месте. Всех арестованных подозрительных — даже случайных людей — судили за воровство или пособничество и отправляли в лагеря ГУЛАГ. 

После нее разбежались, сгинули огольцы, исчезли мордатые спекулянты, залегли на дно воры в законе. Карательная машина государства, имевшего уникальный опыт массовых посадок, сработала безукоризненно. После этой облавы мы еще долго находили в проходных дворах деньги, финки, кастеты и даже пистолеты… С массовым бандитизмом в Москве было покончено за полгода.

Эдуард Хруцкий

Вскоре указом Президиума Верховного совета СССР московская городская милиция была награждена орденом Красного Знамени.

Но это не помогло. Количество насильственных преступлений продолжало расти и после Победы над нацизмом — практически в геометрической прогрессии. Экономическое положение после войны стало еще хуже, оружия на руках у людей появилось еще больше. Кровопролитные налеты и ограбления происходили все чаще. «Золотой век» советской уголовщины только начинался.

В конце 1945 года усилились хулиганские проявления среди безнадзорных подростков, которые запугивали население, подкидывая записки с предупреждением о предстоящем налете банды «Черная кошка» (разгромленной МУРом еще в начале 1945-го), вызывая у населения страх перед якобы существующей сильной преступной бандой.

14 декабря 1945 года, совершив квартирную кражу со взломом на ул. Усачева, преступники оставили записку с таким текстом: «Взяла Черная кошка». В результате проведенной работы преступная группа, состоявшая из пяти человек, была задержана. 17 декабря 1945-го шайка грабителей, возглавляемая В.П. Орловым и называвшая себя «Черной кошкой из Харькова», совершила вооруженный разбой на квартире Карягиных. По этому делу муровцы задержали четырех человек.

Цесаревич Алексей, наследник русского престола, родился в 1904 году. Считается, что гемофилию он унаследовал от прабабушки — королевы Виктории, которая была бабушкой русской императрицы Александры Федоровны.

Всего через месяц после рождения у младенца не могли остановить кровотечение из пуповины. Его отец, государь император Николай II, писал в дневнике:

Аликс и я были очень обеспокоены кровотечением у маленького Алексея, которое продолжалось с перерывами до вечера из пуповины. <...> Как тяжело переживать такие минуты беспокойства.

Кровь удалось остановить через 4 дня. 

Алексей был активным ребенком — много играл и носился. Но малейший ушиб или ссадина приводили к безостановочному кровотечению. Кровь проникала в ближайшие мышцы, появлялись гематомы и синяки. Мелкие порезы и царапины были неопасны — они затягивались, а тугие повязки способствовали заживлению ранки. Но ушибы приводили к опухолям и болям. Носовые кровотечения были тоже опасны, пусть и безболезненны. Крови в таком случае мальчик терял очень много.

Другая опасность — внутренние кровотечения. В 1911 году из-за езды по тряской дороге у цесаревича Алексея началось внутреннее кровоизлияние. Николай Александрович очень переживал, а врачи ничего не могли поделать.

Бедный наш ненаглядный мальчик сильно страдал, каждые четверть часа повторялись спазматические боли. От высокой температуры он день и ночь был в беспамятстве, все пытался сесть в кроватке, и каждое движение снова приносило боль. Он почти не спал, у него не было сил плакать, он все время стонал и повторял: «О Господи, смилуйся надо мной».

Каждый ушиб — неделя постельного режима. И невыносимые боли. Болезнь единственного наследника престола огромной империи была для родителей Алексея очень личным горем. И тайной — сведения о гемофилии скрывались даже от придворных, не говоря уже о простых подданных. Это приводило к слухам и кривотолкам. 

В 1912 году, когда царская семья отдыхала в охотничьем угодье в Восточной Польше, Алексей неудачно прыгнул в лодку и ушиб внутреннюю сторону бедра. Гематома никак не хотела рассасываться, и мальчик ужасно страдал. Впервые был выпущен бюллетень о тяжелом состоянии здоровья наследника. Но болезнь в нем не указывалась — лишь сведения о высокой температуре.

Иногда цесаревич не мог ходить — его носил на руках дядька, кондуктор (унтер-офицер) Гвардейского экипажа Андрей Деревенько.

Остановимся здесь на двух дневниковых записях Владимира Теляковского, директора Императорских театров. Бывшего кавалериста-гвардейца. А еще — масона, которого в 1922 году и вовсе избрали Великим мастером ложи «Астрея». Так что свидетельства его стоит воспринимать с известной толикой соли. Но тем не менее. В октябре 1912 года он рассказал о письме лейб-хирурга Евгения Боткина, в котором тот писал, что медицине известно «20 таких случаев», как у цесаревича Алексея:

В этом выражается особая милость и благодать Всевышнего. Исцеление же Наследника Цесаревича служит доказательством, сколь милостив Господь Бог к Царской семье, пожелав даровать счастье исцеления болезни. <...> Кроме того, тут проглядывает еще какой-то таинственный мистицизм. С одной стороны, смирение и покорность судьбе, с другой, самоуверенность врача, проглядевшего вовремя болезнь.

А в 1914 году Теляковский возмущается — с каждым днем при дворе усиливается влияние «старца» Григория Распутина! А вновь назначенный дворцовый комендант, по мнению директора театров, «бездушный карьерист», который «не посмеет сказать царю правду». Распутин «лечил» цесаревича и завоевал тем самым расположение императрицы. И стал восприниматься из-за распространявшихся недругами государыни слухов как фигура мифическая, якобы вершившая судьбы империи.

При дворе развивается какое-то русское, мужицкое, православное масонство, и те, которые должны бы оберегать Царскую семью от недуга физического и нервного, как доктор Боткин… — молчат и потакают. Где же честные люди в России — прямо страх берет.

Дворцовым комендантом в 1914 году стал Владимир Воейков — тоже бывший лейб-гвардии гусар. Не масон. Воейков, как назло, в своих мемуарах описал появление Распутина при дворе. Сибирский «старец» проник в царскую семью через родственников — семейство великого князя Николая Николаевича, заговорщика, который впоследствии оказался замешан в дворцовом перевороте 1917 года. 

Считая Распутина за человека преданного, который может им оказать поддержку при высочайшем дворе, великие княгини, воспользовавшись болезнью наследника цесаревича, представили Распутина Их Величествам.

Представление произошло при содействии великого князя Николая Николаевича в конце октября 1905 года. Создавшаяся в то время в обществе легенда о святости старца Распутина и его даре исцелять больных сильно помогла великой княгине Милице Николаевне добиться согласия императрицы Александры Федоровны познакомиться с Распутиным.

Интриги, интриги. Распутин, оказавшись у постели болевшего цесаревича, порекомендовал перестать лечиться. А лечили гемофилию в те годы аспирином — который разжижал кровь и ухудшал состояние. Поэтому наступало облегчение.

Влияние Распутина при дворе выросло, и сам он не захотел быть инструментом в руках своих благодетелей, которые представили его Государю и Государыне. Тогда его начали травить царедворцы и придворные, в Синоде завели против «старца» дело, а в высшем свете пошли сплетни, мол, он развратник (его подозревали в хлыстовстве, одном из видов сектантства). 

«В Государственной думе Распутин был оценен как подходящий для антидинастической пропаганды элемент», — пишет Воейков. А либеральная пресса вовсю перепечатывала слухи и спекуляции про Распутина. 

Он сам Распутина считал человеком нечестным и не любил. Но влияние его на государя оценивал адекватно — разумеется, Николай II принимал решения самостоятельно. Скорее, Распутин, пользуясь благосклонностью императрицы, распускал слухи о своих особых отношениях с государем, пытаясь укрепить свое влияние.

А генерал-майор Корпуса жандармов, начальник Дворцовой полиции Александр Спиридович писал, что министр внутренних дел Алексей Хвостов во время Первой мировой войны пустил клевету о том, что Распутин-де немецкий шпион. 

Через голову Распутина эта гнусная клевета падала на голову Императрицы и позорила самого Государя.

Вскоре Распутин был убит заговорщиками, которые считали, что он якобы «вредит России». Заговор был глупым, но вызвал резонанс — а Распутину к тому же приписывали самодовольные слова, что династия Романовых «жива, пока жив он». 

А ведь за здоровьем цесаревича наследника следили лучшие врачи империи. Несмотря на «старца».

Между тем в высоких эшелонах империи созрел еще один заговор — против Николая II. Под царя копали и родственники, например Николай Николаевич, и думские деятели — бывший председатель Думы Александр Гучков, считавший Николая личным врагом. Многие из участников заговора были членами масонских лож. Вовлечены в заговор были и генералы, например Рузский и Алексеев. Гучков в 1909 году создал парамасонскую организацию — Военную ложу. 

В феврале 1917 года, после начала массовых демонстраций в Петрограде и уличных боев, Николай находился в поезде в Псковской области. Там, используя неразбериху в столице, которую в том числе создали заговорщики с помощью паралича системы управления полицией, государя и его свиту отсекли от источников информации и управления войсками. Убеждали, что подавить «революцию» можно лишь с помощью отречения. Или что в городе якобы нет хлеба (это было ложью). Или что нет верных войск. Тоже ложь. 

Спиридович писал, что генералы лихорадочно работали над свержением Николая II. Генерал Алексеев пытался открыто убедить государя отречься в пользу цесаревича Алексея.

Обстоятельства сложились так, что с момента прибытия императорского поезда во Псков единственным связующим элементом государя с армией были генерал Рузский и его ближайшие подчиненные.

отмечал Владимир Воейков

Дальше начинается свистопляска. Явившийся к царю лидер военных масонов Гучков (кровожадный человек, дуэлянт и адреналиновый наркоман) требовал отречения в пользу Алексея Николаевича. 

Воейков вспоминал, что государь согласился, чтобы «внести успокоение». Сперва он отрекся якобы в пользу сына. Однако, по воспоминаниям депутата Думы и заговорщика Василия Шульгина (тоже источник сомнительный, но ладно), посоветовавшись с лейб-медиком, Николай спросил, излечиваются ли от гемофилии. И получил ответ: «чудес не бывает». Он очень переживал за здоровье своего ребенка. И, дескать, отрекся (карандашной подписью, кстати) в пользу брата Михаила.

Хотя это, может, и миф. С другой стороны, отрекаясь в пользу сына, Государь лишился бы возможности быть рядом с ним, потому что тогда Алексей был бы вынужден жить при дворе регента — великого князя Михаила Александровича, брата царя. С ним тоже отношения у Николая были сложные. И, вероятно, царь не захотел лишаться сына. Или хотел спасти его от убийства. Мало ли что.

Сейчас образованным русским уже понятно, что Николай II от престола не отрекался, дурацких дневников не писал, Распутина не знал. Все это наглая клевета. Николая Александровича арестовали в ставке военные путчисты, несколько дней вымогали отречение, а затем заткнули рот и выпустили от его имени фальшивку.

писал уже в наше время философ Дмитрий Галковский

Наверняка история сказать не может — слишком испачкана оптика. Конспирология, увы, наука неточная в силу своего предмета — заговора.

Правда ли то, что гемофилия цесаревича сыграла роль в гибели империи? Бог знает. Гемофилия — болезнь опасная, но не смертельный приговор. При этом медики в те времена считали эту болезнь более опасной. Может, и правда, что Николай, будучи окружен заговорщиками, решил попытаться спасти сына?

Погибла Российская империя, и не из-за Распутина. «Старец» оказался лишь пешкой, удачно для заговорщиков оказавшейся на доске поблизости к ферзю.

Что-то неуловимое… Но утекает сквозь пальцы. Почему-то вспоминается из другой эпохи, из «Бандитского Петербурга»: «грязь — не кровь, ее смыть можно».

Уже в ссылке в Тобольске у цесаревича случилось новое обострение гемофилии — гематома после неудачного катания на салазках с лестницы. Последняя запись в дневнике свергнутого царя:

Алексей принял первую ванну после Тобольска; колено его поправляется, но совершенно разогнуть его он не может. Погода теплая и приятная. Вестей извне никаких не имеем.

Древнейший рецепт колбасы и появление ее в России

Колбаса для русского человека была и в стародавние времена продуктом недоступным, запретным и чужеродным. Стоглавый собор 1551 года запрещал православным христианам есть кровяную колбасу, ссылаясь на решения еще VI Вселенского собора, созванного императором Юстинианом в Константинополе в VII веке. Однако это была как будто не настоящая съестная колбаса, а некая абстракция, заимствованная из переводов Ветхого Завета. В католических странах запрет не был строгим, и кровяная колбаса с кашей в начинке стала традиционным блюдом в немецкой и польской кухнях. 

На Руси же колбасы в нашем современном понимании вполне делали — но не из крови, а из мяса и субпродуктов: их варили или жарили, смешивали с кашей и яйцами и набивали ими кишки, обычно бараньи. Подобный способ приготовления «колбасы» описывался в Домострое, написанном в том же XVI веке.

Древнейший рецепт колбасы был описан в переведенной с польского языка книге «Артикул поварнич». Автор, графский повар Станислав Чернецкий, предлагал для изготовления колбасы «с кормазином (то есть красным красителем) и сыром» следующий способ:

Возми мяса свинова, изсеки на мелко, изотри сыра о соли всыпь перцу мушкату, начини калбасу или бараньу кишку, очисти пари, пренису пода на стол.

Был там рецепт и венской колбасы: опять нужны мелко нарубленная свинина, перец, мускатный орех, соль или чеснок. Начинить этой смесью «тонкую колбасу или кишку барану», испечь или сварить. 

Как утверждает филолог Александр Кравецкий, ведущий научный сотрудник ИРЯ РАН, в русском языке к началу XVII века крепким синонимом «колбасы» стало слово «кишка». И запрет Стоглавого собора был, скорее, формальностью. 

В «Росписи царским кушаниям» эпохи Смутного времени упоминались «кишки с крупой», в которые добавляли «чюмич» — то есть половник — гречки. 

Историк XIX века Николай Костомаров отмечал в своем «Очерке нравов великорусского народа», что русские делали «из кишек… колбасы, начинивая их смесью мяса, гречневой каши, муки и яиц».

В русско-голландском разговорнике уже эпохи Петра Великого слово «ворст» так и переводится — «колбасы или кишки».

Так что колбасы, несмотря на известный ореол запретности вокруг них, были вполне знакомыми гостями на русском столе. Хотя историк Елена Долгих, старший научный сотрудник лаборатории истории культуры истфака МГУ, утверждает: вплоть до начала петровской эпохи в России действовал традиционный запрет на употребление крови в пищу. Поэтому не делали сырых мясных фаршей, а значит, «не было колбас и паштетов». Но, наверное, это все же вопрос дискуссионный — смотря что именно считать колбасой.

В XVIII веке, в эпоху бурной вестернизации России, колбасы — мясные кишки, начиненные именно фаршем, — становятся вполне легальным питанием, но среди привилегированного сословия дворян. В елизаветинском 1758 году подпоручик и ботаник Андрей Болотов оказался в отбитом у пруссаков Кенигсберге и оставил в своих мемуарах воспоминание об участии колбас и сосисок в своем питании во время постоя в доме мясника:

Я покупал у него за деньги ежедневно прекрасные сосиски и сырые колбасы, которые так были вкусны и сытны, что одной изжаренной на сковороде с хорошею пшеничною булкою довольно было для моего ужина; и я так к ним привык, что мне жаривали их ежедневно, и в том одном состояли обыкновенно мои ужины во все время стояния моего на сей квартире.

Колбасы проникали в Россию с Запада — и через Польшу, и через Венгрию, и через Малороссию. В Москве же и Санкт-Петербурге изначально колбасы — кровяные, красные — делали немцы.

«Желал [бы] побывать теперь в Москве. Здесь и в новый год (большой праздник у немцов) ничто не веселилось, только, кажется, перестало шить сапоги и делать колбасы и сосиски», — писал в 1809 году юный экономист и будущий декабрист Николай Тургенев.

В Петербурге колбасами занимался цех немецких мясников из 20 мастеров и множества подмастерьев. Делали они колбасы наподобие брауншвейгских. Стоила непривычная русскому желудку пища дорого — 1 рубль за фунт копченой колбасы против 15 копеек за фунт свежей баранины, отмечал «Ъ».

Колбасы и сосиски были продуктом элитарным и становились даже предметом спекуляции. Например, княгиня Мария Гагарина отмечала в 1829 году:

Госпожа Кутузова [супруга петербургского градоначальника] представляется мне кухаркой, переодетой в светскую даму. Ее спекуляции сосисками и колбасами доказывают, что у нее живой ум.

Уже у Гоголя в «Сорочинской ярмарке» 1830 года грозился человек с шишкою во лбу: «болтаться на этом дереве, как колбаса пред Рождеством на хате». 

«Переменяют рубаху, мокрую от пота»

В середине XIX века немцы крепко держали русскую колбасу в своих руках. Почти все колбасные заведения в столицах были немецкими. Ситуация не особо изменилась и к концу 1880-х годов, когда журналист и краевед Анатолий Бахтиаров описывал Петербург в «Общественно-физиологическом очерке».

Всякий более или менее знаком с внешними атрибутами колбасной лавки: в окнах развешены напоказ разные колбасы — длинные, тонкие, толстые, короткие, итальянские, польские, углицкие и т. д.; на косяках висят копченые бычачьи языки: на подоконниках выставлены фаршированные свинячьи головы, окруженные целыми батареями стеклянных банок с сарептской горчицей, жареные цыплята и фазаны — с искусно приделанными к ним крыльями и хвостами, так что иной фазан сидит на блюде точно живой. Над дверями колбасной приколочена бычачья «башка» с вызолоченными рогами; на пороге прибита лошадиная подкова, «чтобы покупателей ходило больше». Внутри лавки колбаса подвешивается на крючья, вбитые в потолок.

Колбасы делались из русской говядины — мяса недойных коров. В мастерских «рослые колбасники» днями напролет трудились, вытаскивая из мяса кости, жилы и пленки. А потом оно рубилось особыми машинами — массивными ножами с ручками, как у двуручных пил, которые качали рабочие. На столе обычно лежали десятки килограмм мяса, почти 70 кг (до 4 пудов). Работа останавливалась, лишь чтобы наточить ножи. 

Надев на голову ремень, чтобы не мешали волосы, засучив рукава, рабочие качают рубильную машину в продолжение 3–4 часов. Некоторые занимаются этой работой лет пятнадцать и более; при этом у них развиваются поистине геркулесовские мышцы, преимущественно на руках. По окончании работы они переменяют свою рубаху, мокрую от пота, точно после дождя.

Порубленное мясо сваливали в корыто, добавляли к нему свиной жир, соль, перец, лавровый лист и другие специи. Могли добавить для гурманов и гастрономов коньяк, вино и прочие пряности. После фаршем начиняли с помощью шприца кишки. После колбасу («некрасивого белого цвета») перевязывали веревочкой и отправляли в коптильню — и либо на дровах, либо на опилках березы или дуба коптили.

Русские колбасники в Петербурге были в основном родом из Углича — почти две трети от общего числа. «Углицкая колбаса славится по всей России. Она довольно тверда и может смело пролежать два года не испортившись», — отмечал Бахтиаров.

Эту колбасу изобрел углицкий прасол Иван Русинов — колбасный предприниматель. Она была двух сортов — оба «в угоду вкуса простолюдинов сильно просоленные». Первого сорта углицкая колбаса была из говядины и свиного сала с перцем, второго сорта — из остатков и обрезков мяса и других видов колбас. На вкус эта колбаса была очень соленой и перченой. За зиму такой «черной каменной» углицкой колбасы делалось более 400 тонн.

Углицкую колбасу особенно долго коптили. У русских колбасников обычно колбасы покупали люди попроще и победнее, например студенты или рабочие. Продавали и вареную колбасу — фабричные были главными потребителями этого сорта.

Колбасное производство достигает наибольших размеров летом и осенью, зимою затихает, а в Великий пост совсем замирает. Это объясняется тем, что летом и осенью в столице бывает большой наплыв рабочего народа.

В середине XIX века в Москве колбасники были большей частью русские — всего в Первопрестольной насчитывалось более 1 тыс. мясных дел мастеров. Отдельные колбасы русских колбасников «близко подходили к итальянским так, что незнаток и не отличит».

При этом в Московской губернии колбасных было всего две — коломенская и серпуховская. В иных губерниях найти копченую колбасу было большой проблемой — даже в крупных городах, таких как Астрахань.

Колбаса ценилась как средство политическое — ее в Европе часто раздавали толпе по большим праздникам. Не обошла эта кулинарная политически-психологическая тенденция и Россию: например, в 1896 году давка на Ходынке произошла в том числе из-за раздачи каждому гостю «царского обеда» полуфунта колбасы — примерно 200 грамм.

Кстати, это была не просто колбаса — а колбаса производства фабрики Григорьева. «Фабрика колбасно-гастрономических изделий Н.Г.Григорьева» выпускала почти половину всех колбасных изделий Москвы. Ассортимент насчитывал порядка 30 сортов: «брауншвейгская», «берлинская», «ветчинная», «либавская», «булонская», «филейная», «охотничья», «шахматная», «кабанья головка» и прочие.

Сто сортов колбасы

К началу XX века и в Петербурге можно было выбрать из сотни с лишним видов колбас — копченых, кровяных, вареных, ливерных, со множеством разных ингредиентов. У каждого сорта были видны в разрезе свои особые формы сала: в брауншвейгской — звездочки, в тамбовской — длинные ленточки. 

Высоко ценилась салями — и итальянская из мяса осла, и русская — из парной говядины, свинины и грудинки, с мадерой и кардамоном. Одним из лучших сортов русской салями была московская — в ней к специям добавлялся коньяк. Такую колбасу только вялили, но не коптили, и салями становилась чрезвычайно сухой.

Для любителей делались в России бременские и лионские сорта колбас, итальянские виды — правда, стоили они непозволительно (для простонародья) дорого. 

Среди вареных колбас самой известной была чайная — «студенческий бифштекс», опиравшийся на немецкие рецепты. С колбасой делали бутерброды, упаривали ее с горохом, жарили и ели целыми палками.

В 1910-х годах на фоне экономического роста в Российской империи колбаса стала уже совсем привычным для ее подданных продуктом. Технологии производства развивались рука об руку с сыроделием и животноводством. Возникали идеи производства колбасы в форме фруктов, яблок и груш.

Впрочем, нередко колбаса становилась фигуранткой уголовной хроники. В 1904 году «Московский листок» сообщал о задержании на Китай-городе неких громил:

Вчера на Солянке задержали трех незнакомцев, тащивших два узла, наполненных колбасами разных сортов. Незнакомцы заявили, что колбаса ими найдена на Новой стройке. Где громилы обокрали гастрономический магазин — пока не выяснено.

Колбасное изобилие закончилось в 1917 году. Цены даже на самую дешевую колбасу начали стремительно расти, количество сортов резко снизилось. 

Корней Чуковский в 1919 году упомянул характерный случай, описывая голод и нехватку продуктов, которые царили в России: «Нет, это не должно умереть для потомства: дети <...> гуляли по Каменноостровскому — и вдруг с неба на них упал фунт колбасы. Оказалось, летели вороны — и уронили, ура! Дети сыты — и теперь ходят по Каменноостровскому с утра до ночи и глядят с надеждой на ворон». Да и делали зачастую в те голодные годы колбасу из собачатины или конины. 

И хотя потом колбасы стали снова делать из приличного мяса и даже изобретать новые сорта вроде «Докторской», для большинства населения России этот вкусный и обычный продукт стал желанным дефицитом на долгие десятилетия. А многие дореволюционные рецепты русской колбасы были утрачены и забыты. 

Хотя, казалось бы, всё просто:

Возми мяса свинова, иссечи на мелко, всыпь перцу, мушкату, соли или чесноку, начини тонкую колбасу или кишку барану, очисти, или испеки, или свари, в чем хочешь подай на стол.