Егор Лапшов

Социальная составляющая

Можно с уверенностью сказать, что индустрия уже существует и развивается по своим вполне сформировавшимся законам. Проекты построены на блокчейне и позволяют пользователям владеть землей и предметами вроде одежды или искусства. На цифровой недвижимости можно строить здания и проводить активности типа вечеринок, выставок, совещаний, мини-игр и прочего. Есть даже казино и сцена первого прилунения человека! 

Facebook и Instagram лимитируют самовыражение прежде всего тем, что это двухмерные площадки, тогда как все крупные метавселенные — трехмерные. Новое измерение взаимодействия с контентом приносит эмоции, которые нельзя испытать в социальных сетях прошлого. В метавселенных люди гораздо больше ассоциируют себя с со своей цифровой версией, это, например, формирует рынок цифровой одежды.

Вторым важнейшим фактором в копилку популярности проектов является гораздо большая степень свободы и реальное владение цифровыми активами. Создатель социальной сети теоретически может закрыть проект или удалить любой контент, принадлежащий пользователю. Метавселенные визуализируют форму цифровой демократии и управляются через DAO (форма управления организацией на блокчейне — у кого больше токенов, тот имеет больше голосов при принятии решений).

Все важные решения вроде добавления новых мест притяжения на карты, расширения или сокращения земли не могут быть приняты без одобрения сообщества. У метавселенных нет единоличной компании-владельца. Закрыть проект настолько же сложно, насколько закрыть биткоин или эфириум.

Философия блокчейна ставит во главу угла защиту данных и отсутствие слежки, так что надежды Facebook на запуск успешного проекта метавселенной кажутся как минимум наивными. Большинство плюсов сегодняшних метавселенных нерелизуемы в корпорациях с устройством и репутацией Facebook.

Люди, формирующие современную культуру блокчейна, — это бета-тестеры новой системы взглядов и ценностей, которая постепенно становится все более массовой. Для того чтобы снимать сливки, нужно уметь чувствовать, где эти сливки образуются, до того, как широкая аудитория обратит внимание на феномен. Уход от централизованного управления, бесспорно, является трендом и серьезным вызовом авторитарным режимам. 

De-fi экономика, возникшая прежде всего как противовес централизованным финансовым инструментам, выросла в 6 раз за последний год. Вместе с ней увеличилось количество людей, которые потенциально могут заинтересоваться социальными сетями, отдающими управление в руки пользователей. Многие люди, начинающие активно пользоваться криптовалютами, делают это в том числе для того, чтобы государство не могло контролировать их финансы. Очевидно, что они смогут заинтересоваться социальными сетями без управления в руках одной компании. 

У одного из сооснователей и главы по сотрудничеству Decentraland Адама Де Ката есть объяснение, почему именно эта метавселенная является самой перспективной.

Основатель другой работающей метавселенной The Somnium Space Артур Сычев также рассказал об особенностях и перспективах своего проекта. Его метавселенная работает в виртуальной реальности. Для ее полного использования понадобятся очки виртуальной реальности и мощный компьютер. Сильно усеченная версия доступна через браузер.

Бизнес

Уже сейчас метавселенные позволяют работать внутри и зарабатывать деньги. Появляются компании, которые работают только в метавселенных. 

Историей создания бизнеса в метавселенной и своими взглядами на их будущее поделился Демьян Голышев — сооснователь агентства DappCraft.

Формирование новой финансовой структуры и социальных платформ, работающих на блокчейне, не может пройти мимо инвесторов. Ведь во многом от возможности успешно реагировать на такие вызовы и зависит их благополучие. Они понимают важность присутствия в криптопространстве для того, чтобы увеличивать капитал.

Один из таких людей Шариф Сакр — криптоинвестор и CEO инвестиционной компании BR capital.

Будущее индустрии

Индустрия становится все более юзер-френдли, графика улучшается, а новые бренды приходят сюда день ото дня. Они приносят с собой новых людей, тем самым подтверждая верность курса компаний, которые сделали это раньше. День икс настанет, когда сюда придут крупные разработчики игр со штатами в тысячи человек. 

Самой перспективной незапущенной метавселенной является The Sandbox. Проект активно поддерживается Atari — американской компанией, которая занимается разработкой игр с 1972 года. Свое присутствие в The Sandbox уже подтвердили десятки успешных брендов, а рыночная капитализация их криптовалюты достигла $2,41 млрд. По мере развития индустрии люди будут получать все больше возможностей испытать те эмоции, которые все реже встречаются в реальной жизни. 

Очевидно, что криптоэкономика будет расти, а вместе с ней и количество людей, которые заинтересуются метавселенными. Еще не поздно принять существующую реальность и попытаться найти в ней свое место. 

На земле 300 млн человек, имеющих криптокошельки, но это уже разделяет страны на те, кто активно разрешает их использование, вроде Сальвадора, Швейцарии и Лаоса, и тех, кто пытается запретить, видя угрозу возможности контролировать финансовые потоки и следующую за этим потерю власти.

В 1999 году количество людей, пользующихся интернетом, равнялось 300 млн. Вряд ли эти люди тогда могли представить, что их бабушки и дедушки будут звонить им по видеосвязи уже через 15 лет. В метавселенных побывали от силы 100 тыс. Вряд ли первые 100 тыс. пользователей Facebook могли догадаться, что компания станет пятой по стоимости в мире к 2020 году.

Единственное, в чем можно быть уверенным сейчас, это то, что нас ждет невероятно захватывающее путешествие в возможности человеческой фантазии. Социальные институты сталкиваются с новыми вызовами, как это уже происходило десятки раз. Технологии, безусловно, форсируют отказ от лишних посредников и предоставляют людям невероятные перспективы, которые только предстоит осознать.

Напротив меня — истлевшие мумии, завернутые в пергамент. Они больше походят на пепел, остающийся от бумаги, которую бросаешь в костер, чтобы он разгорелся быстрее. 

Удивительно, как мумий не разнес ветер за сотни лет до того, как они попали в музей. Эти останки — одно из немногих доказательств существования загадочной цивилизации гуанчи, коренного народа Канарских островов. Я прилетел на остров, чтобы найти неоязыческий культ, который, если верить слухам, в 2001 году возродили потомки аборигенов.

Мое знакомство с коренным населением началось в музее, а европейцы узнали о гуанчи из-за кораблекрушения. В июле 1341 года генуэзские парусники разбились неподалеку от Тенерифе, и матросы вынуждены были искать помощи у местных. Штурман Николосо да Рекко стал первым, кто рассказал миру о племенах, населявших Канары. Моряка поразило отсутствие кораблей: гуанчи не умели их строить и, как выяснилось, оказались единственным островным народом без этого навыка.

Я продолжил поиски гуанчи, обратившись к музейному работнику. «Не осталось никаких гуанчи. Только мумии, сходи посмотри еще раз», — безапелляционно отрезал смотритель, выполняющий роль кассира в пустом из-за отсутствия туристов музее в столице Тенерифе, городе Санта-Крус.

«Но вот же, они даже зарегистрировали свою церковь, смотри», — я протянул ему телефон со статьей о культе на испанском.

Он нехотя взял его в руки, приподнял очки и спустя пару секунд замахал руками: «Нет-нет-нет, это все глупости. Если ты посмотрел всю выставку, лучше уходи. Ничем не могу тебе помочь».

Я вышел на улицу Санта-Крус, мимо пронеслась Tesla, по набережной на сегвее проехал полицейский. Музейные экспонаты с подписями о пещерных людях, приносящих жертву богине солнца, казались чем-то из параллельной реальности, не имеющей ничего общего с восьмиполосными магистралями и ветряными мельницами на их обочинах. 

Чем больше я пытался узнать о происхождении гуанчи перед поездкой, тем больше возникало вопросов. Существует много версий о появлении гуанчи, большинство ученых прослеживают истоки в государствах северной Африки. По заверениям первооткрывателей, гуанчи были светловолосыми, а ближайшая к островам область распространения блондинов — Атласские горы в Марокко.

Наскальные надписи из спиралей и кругов, представленные в музее, сразу напомнили мне тифинаг — алфавит, который используют марокканские берберы. От гуанчи сохранилось всего несколько сотен слов и фраз, многие из которых пока не расшифрованы. Лингвисты считают, что по грамматическим особенностям их язык схож с праберберским, который развивался под воздействием Древнего Египта. 

Например, в их языке есть слово gerag, означающее «знатный род», ни в одном из берберских языков такого слова не осталось, зато его корень можно найти в древнеегипетском grg — что означает «быть на высоком месте». Это позволяет говорить о том, что берберы когда-то влияли на гуанчи, но не являются их прародителями.

Мумифицирование — второй аутентичный феномен. Гуанчи — третий в мире народ, помимо инков и египтян, кто владел этой технологией и создавал ритуальные мумии на протяжении многих веков.

Одна из возможных зацепок в поисках гуанчи — пирамиды Гуимар в одноименном городе на восточном побережье острова. Рано утром я помчался к ним, проехав больше 100 километров, вместо навигатора постоянно ориентируясь на вулкан Тейде. Его пик видно почти из каждой части острова. Чем ближе подъезжаешь, тем гуще туман. Температура падает с +20 до +10 за какие-то полчаса, в тени иногда виднеется снег.

В какой-то момент по узкому серпантину можно подняться настолько высоко, что туман рассеется и облака останутся внизу, открыв инопланетные пейзажи Тейде и соседних вулканов. Здесь находится самая высокая точка Испании — 3718 метров. Чем темнее застывшая лава, тем она старше: по мере приближения к кратеру цвет пейзажа постепенно меняется с грифельно-черного и пепельно-серого на кирпичный и песочный.

На въезде в Гуимар стоит бронзовый памятник двум мужчинам в шерстяных тогах, держащих женщину с короной. 

«Дева Мария на руках у гуанчи» — написано на табличке у подножья. Лица мужчин выражают покорность, но никак не радость и счастье. 

Из-за эпидемии пирамиды были закрыты, и мне пришлось искать обходные пути — в заборе есть много дыр, а внутри никакой охраны. Я пролез внутрь и оказался один на один с шестью пирамидами, построенными из черных вулканических камней. Мое появление, кажется, смутило только огромных ящериц, встречавших закат на поросших кактусами идеально ровных склонах этих странных сооружений.

Вокруг этого памятника ЮНЕСКО раскинулись жилые кварталы маленького испанского города. Местные каждый день видят из окна следы исчезнувшей цивилизации. Раньше пирамид было девять — столько же, сколько и королевств во время начала испанского завоевания. Путешественник и исследователь Тур Хейердал выдвинул теорию о том, что они использовались для наблюдения за звездами: в день летнего солнцестояния с вершины наивысшей пирамиды можно дважды наблюдать садящееся солнце, оно словно скачет между двух горных вершин.

При раскопках под одной из пирамид были обнаружены кости, керамика и артефакты культуры гуанчи, их радиоуглеродный анализ показал, что они относятся к периоду с 680 по 1020 год н.э. 

Начинало темнеть, я проезжал мимо таверны «Гуанчине», на вывеске был изображен решительный и агрессивный мужчина в шерстяной тоге с копьем в руках.

Через дорогу начинался национальный парк у подножья горы Колорадас, но с виду это место не пользовалось особой популярностью. За стойкой сидел престарелый бармен, смотревший новости на маленьком телевизоре, прикрученном к стене.

— Ола! Я приехал из России и ищу следы гуанчи. Ты один из них? — я решил сбить скучающего старика с толку, надеясь на неожиданное признание.

— Привет! Нет, я не гуанчи, а что ты хочешь про них узнать? — он явно был рад возможности пообщаться, возможно, я оказался его первым клиентом за день.

— Мне нужна любая информация о церкви их народа. Я хочу пообщаться с потомками, — я протянул ему информацию о религиозном культе. 

— Ну, это непросто. Их осталось не так много, а те, кто есть, прячутся. Наше кафе никак не связано с гуанчи, мы просто используем их название. Попробуй съездить в Ла Лагуну и поспрашивать там, может, кто-то поможет. Не знаю ничего на счет религии, я о ней не слышал. Попробуй-ка лучше вот чего, — бармен ловко выудил из-под стойки прозрачную бутылку с колдовского вида напитком. Он налил мне бокал голубого вулканического вина — по словам нового знакомого, его делают из винограда, растущего на склонах вулканов, а красят кожурой от ягод. Я выпил, расплатился и помчался домой, жалея о том, что не взял с собой куртку. Вечером в горах не больше +5 и ветрено.

Сайт «церкви народа гуанчи» не обновлялся уже 3 года, а страниц в социальных сетях потомки древней цивилизации не вели. Прислушавшись к совету бармена, на следующий день я отправился в город Ла Лагуна — в нем было несколько баров с названием «Гуанчи», одноименный ресторан и пекарня. 

Мне дали надежду в пекарне: «У них нет своего здания церкви, и вообще они очень неохотно говорят с чужаками, но ты можешь попытаться найти Хорхе Сарате. Он — гуанчи и точно связан со всей этой компанией», — удивленно сообщила полноватая девушка в фартуке.

Я попытался найти Хорхе в Facebook, но тщетно. Я проехал по оставшимся заведениям с «Гуанчи» в названии, но о Хорхе никто ничего не слышал. А что если он глубокий старик и не умеет пользоваться интернетом? Я посмотрел на пенсионеров, пьющих пиво в кафе на главной площади Ла Лагуны. 

На соседней улице располагалась библиотека, я решил попробовать найти мужчину по старинке и попросил телефонный справочник. Оказывается, их все еще печатают и обновляют каждый год; в списке было два Хорхе Сарате, но не один из номеров не отвечал. Я решил позвонить всем однофамильцам. Девушка по фамилии Сарате сказала, что у нее есть дядя Хорхе и после коротких объяснений с моей стороны позвала его к телефону.

Дрожащим голосом он произнес название кафе и вежливо попрощался. Хорхе выбрал домашнее кафе на окраине Ла Лагуны. На вид ему было около 60, его загорелые руки покрывали геометрические татуировки с маленькими символами, наподобие тех, что я видел в музее. Клетчатая рубашка и широкие джинсы — с виду обычный пенсионер. За этим же столом сидел второй мужчина, гораздо шире и выше щуплого Хорхе. Он больше смахивал на байкера, на его запястье тоже были выбиты небольшие символы. Мужчины заказали молоко, на столе стоял огромный графин. Оба с настороженностью уставились на меня, как только я зашел.

«Я Жерар, Хорхе рассказал мне, что ты хочешь рассказать миру про гуанчи. Это очень похвально, интересно, как же ты вышел на него?» — мужчина протянул могучую ладонь и сжал мою руку гораздо сильнее и дольше обычного.

Я рассказал мужчинам о своих приключениях за последние дни, пообещав честно и беспристрастно подойти к теме. Расположившись поудобнее, я налил в стакан молока из графина и приступил к беседе.

— Вы настоящие гуанчи?

Жерар: Мы прямые потомки коренного народа Канарских островов, как и многие из тех, кого ты видишь на улицах. Современность поплатится за умалчивание ошибок прошлого.

— Что за ошибки прошлого?

Хорхе: Испанцы истребили нашу культуру, смешали с грязью традиции и навязали свои устои. Американцы сделали то же самое с индейцами и сейчас платят им специальные пособия, признав ошибки. Гитлер планомерно истреблял евреев, и потом они получили свое государство. А что есть у нас? Только басни и легенды, да паразитирование на названии? Никто ни разу не принес извинения нашему народу, но история обязательно расставит все на свои места, — он явно произносил эту речь не в первый раз, его ноздри раздувались, а лицо покраснело.

Жерар: Понимаешь, у наших предков не было выбора. После войны за независимость из 20 тысяч человек в живых осталось лишь несколько тысяч. Большинство из них приняли христианство, боясь расправы, а часть — скрывались в пещерах на севере острова. Лишь два короля из девяти не согласились подчиниться испанцам. Столетиями все молчали об испанских зверствах, но культуру целой цивилизации нельзя стереть, даже если захотеть.

Хорхе: О том, что случилось в моей семье, не написано ни в одной книге. Потому что испанцы всегда стыдились и продолжают умалчивать о произошедшем. Я не спорю, что в моей крови есть и испанская, но мы всегда чтили прародителей. Придет время, и нам не нужно будет считать себя людьми второго сорта. Конкистадоры не принесли ничего хорошего — лишь голод, болезни и убийства тысяч людей. До них мы были самодостаточным народом со своей культурой и религией. Мы не просили приходить и спасать нас — так и напиши! — Хорхе отпил молока из стакана и с грохотом поставил его на стол, расплескав содержимое.

— О какой религии ты говоришь? Из чего она состоит и в каком состоянии сейчас? — кажется, я приближался к разгадке основного вопроса поездки.

Хорхе махнул рукой на Жерара и отвернулся, видимо, пытаясь успокоиться после гневной тирады.

Жерар: В нашей церкви сейчас 236 прихожан. Все они так или иначе участвуют в ритуалах и помнят заветы своих предков. У нас нет здания, мы обычно собираемся в квартирах или арендуем конференц-залы. Все таинства проходят на природе: в пещерах, лесах и на пляжах. Официально нас зарегистрировали только в 2001 году. Летоисчисление мы ведем с этого срока, так что сейчас — 20 год нашей эры. Главная богиня для всех гуанчи — матерь Чаксираси. Мы называем себя сообществом мужчин и женщин, которые хотят жить в гармонии с духами предков и общении с ними. На самом деле, даже приняв христианство, наши предки продолжали уважать важные даты, как и прежде. Если ты посмотришь на празднования покровителей городов, то поймешь, что в них есть многое от язычества. Везде сохранились элементы ритуалов королевств. Наша церковь собрала их воедино и сбросила все навязанное за эти века. Перед регистрацией мы долгие годы по крупицам собирали элементы ритуалов.

— Как проходят ваши ритуалы? Можно ли на них побывать?

Жерар: В ближайшее время не планируется никаких ритуалов, но ты можешь оставить свой номер, и, если что-то будет намечаться, мы тебе позвоним.

Хорхе: Конечно, если остальные не будут против!

Жерар: Да-да, само собой. Вообще мы открыты для иноверцев. Наша религия мирная, мы открыты для всех. Представляешь, у нас всегда были разрешены однополые браки! Я считаю, что современные люди утратили способность видеть сущность души. Вы постоянно пытаетесь что-то восстановить и улучшить, но человек рождается совершенным!

— Так что насчет ритуалов? Расскажешь?

Жерар: Да, конечно! Что тебя интересует?

— Ну… Есть ли у вас аналог крещения?

Жерар: Да. Его проводят, как только человек научится ходить. Мы отмечаем его в одном из нескольких ущелий на севере острова. Человек должен погрузиться в воду, в это время жрец играет на специальном барабане и начинает церемонию. Все присутствующие несут лавровые листья. После омовения необходимо подойти к алтарю и положить на него руки, чтобы получить энергию Чаксираси. Весь вечер после церемонии мы едим мед и пьем козье молоко. В завершение вечера устраивается трапеза и жертвоприношение на алтаре.

— Жертвоприношение?

Жерар: Ничего криминального — обычно это баран, но богине достается только голова, остальное съедаем мы. Барана убивает жрец.

— Какая у вас структура церкви? Как стать жрецом?

Жерар: Я могу рассказывать тебе об этом несколько часов.

— Давай вкратце?

Жерар: Хорошо. Помимо жрецов, у нас есть руководящий совет. Ему помогают совет амуснаусов, туда можно попасть, выдвинув кандидатуру на одном из собраний. Жрецом стать можно, только проведя много лет в ранге амуснауса и дождавшись смерти одного из живущих жрецов. Сейчас их два и есть еще Ибойбос — он отвечает за погребение.

— А ты жрец? 

Жерар: Еще нет, но я уже 7 лет в руководящем совете.

Хорхе: Я 13 лет в руководящем совете и иногда помогаю жрецам в подготовке ритуалов, — он ответил с блеском и благоговением в глазах. От гнева не осталось и следа.

— Почему вы не обновляете сайт и не ведете социальные сети?

Жерар: У нас не стоит задачи увеличить количество последователей. Мы не коммерческая организация вроде христианства. На сайте есть вся информация, наша религия не обновляется, мы следуем заветам предков. Чего там можно обновить?

— Вы могли бы рассказывать людям о своей деятельности, привлекать внимание.

Жерар: Внимание бывает разное. От того, которое имеешь в виду ты, только проблемы. Мы привлекаем внимание к своим проблемам на законодательном уровне, пишем петиции. Проходим перерегистрацию, чтобы не потерять возможность собираться.

— Какие проблемы стоят перед церковью?

Хорхе: О, это по моей части! Мы с самой регистрации бьемся за то, чтобы получить особое кладбище, на котором можно хоронить по канонам гуанчи. 

— Ты имеешь в виду мумифицирование?

Хорхе: Да, конечно. Наверное, ты видел мумии в музее. Нам не нужно много! Всего лишь официальное разрешение делать мумии и хранить их в тех скалах, в которых мы это делали столетия до прихода испанцев. Понимаешь, мы здесь были гораздо дольше, чем они. Это наша земля! Мы хотим справедливости. Испанцы толерантны только выборочно. Признание наших прав будет означать признание зверств их предков. До регистрации даже наши ритуалы были незаконны. Поэтому сейчас, конечно, дышать стало немного свободнее.

Жерар: В нас кровь гордого народа. Рано или поздно мы восстановим справедливость, вот увидишь!

Я допил козье молоко, оставил гуанчи свой номер, искренне пожелал мужчинам удачи в борьбе за право хоронить мумии в скалах и вернулся на южное побережье Тенерифе. Оранжево-багровое солнце уже наполовину погрузилось в океан. Посмотрев на карту, я понял, что еще ни разу не был так далеко на Западе. Через тысячи километров, за горизонтом, — Америка. 

Сколько похожих историй происходило при ее завоевании? Судя по всему, за сотню лет до Колумба европейцы поработили целую цивилизацию на Канарских островах. Цивилизацию, которая чудесным образом сумела сохранить крупицы своей культуры и пытается отстоять права на историческую справедливость. 

«Многие считают, что если попробовать этот отвар, то станешь богатым. Но мне и так хватает клиентов, я не жалуюсь. Спасибо американцам за то, что запустили Uber», — делится со мной таксист, пока везет меня из аэропорта.

Мванза — второй по численности город Танзании. Отсюда ходят паромы по озеру Виктория. На севере по воде проходят границы с Угандой и Кенией. До острова Укереве плыть полтора часа — на нем живут почти 150 тысяч человек, и, судя по агрегатору, работает один отель. На огромном пароме, помимо меня, несколько сотен местных и ни одного светлокожего. За сутки, проведенные в Мванзе, я не встретил ни одного европейца.

На причале меня встречает Криспин — работник фонда Standing voice: «У нас четыре отеля, я покажу тебе все варианты». Мы садимся на его мопед и весь вечер безуспешно ищем отель с кондиционером. В итоге я соглашаюсь на номер с вентилятором и засыпаю под шум тропического дождя. 

Укереве — глухая танзанийская деревня, и в этом нашлись определенные плюсы: на завтрак мне приносят парное молоко и свежевыжатый сок из манго. В магазине он стоит в три раза дешевле кока-колы. Один ананас, купленный на улице, обойдется примерно в десять рублей. Такси в среднем стоит примерно двадцать. Около полудня за мной заезжает Криспин: «Поехали к нам, в центр». Мы отправляемся вглубь острова, минуя поля с луком и пальмы.

По пути Криспин окликает альбиноса на велосипеде, тот едва не сваливается в канаву от неожиданности. На острове живут несколько сотен альбиносов, что делает их концентрацию здесь самой большой на планете.

«А вот и наш центр!» — Криспин останавливается у стильного здания с черепичной крышей, больше похожего на музей современного искусства местного масштаба. В доме панорамные стекла и по африканским мерками невероятно чисто.

«Это наша библиотека», — меня заводят в небольшую комнату, от пола до потолка заставленную книгами. Я беру несколько наугад — в каждой из них шрифт гораздо больше обычного.

В библиотеку вприпрыжку заходит еще один альбинос. 

«Мне повезло родиться на Укереве. Я прихожу в центр почитать книги, пообщаться и еще… ах да. Сейчас, пойдем, пойдем!» — он берет меня за руку и ведет в другую часть здания. «Вот, здесь мы скоро откроем радиорубку и я буду работать настоящим репортером!» — он открывает дверь в комнату с потертым микрофоном, старым мр3 плеером и двумя стульями. «А еще в прошлом году мы открыли кинотеатр», — он устремляется на второй этаж здания и с гордостью усаживается перед простыней, прилепленной на кирпичную стену желтым скотчем, напротив проектора.

Верасус рассказал мне, как стал знаменитым: английские журналисты позвали его и других альбиносов острова в Лондон, чтобы они выступили с песнями на CNN. «Я пробыл в Англии целую неделю!»

Верасус живет в километре от центра и приходит сюда несколько раз в день. Некоторые альбиносы живут прямо на территории центра. Для них фонд строит небольшие дома и помогает с обустройством, одновременно следит за безопасностью. Постоянно идет строительство новых домов.

Каким-то чудом Паскаль не попал в руки к преступникам, но десять лет назад угодил под машину и сломал обе ноги. Тогда на него и обратил внимание фонд. У мужчины серьезные проблемы со здоровьем, и он больше похож на мертвого, чем на живого. Без ежедневного ухода у Паскаля нет шансов выжить. 

Средняя продолжительность жизни альбиноса — 30 лет. Как правило, к этому возрасту у африканских альбиносов развивается рак кожи. В фонде объясняют, как опасно нахождение под солнцем, и раздают местным шляпы и крема для защиты.

По словам Криспина, при должном уходе альбиносы Танзании смогут жить до 70 и 80 лет, также как и европейские. «Наше солнце просто напросто прожигает кожу, понимаешь? Сейчас многие знают, что солнце может их убить».

Танзанийские альбиносы — открытые и удивительные люди, которые, несмотря на жестокость общества, инстинктивно тянутся к добру. Тотальное невежество влечет за собой проблемы не меньшие, чем эпидемия коронавируса. Поэтому на пандемию здесь и махнули рукой — для Танзании это пустяки. Отсутствие образования и повсеместная вера в сверхъестественное тормозят развитие общества.

Сегодня об африканских альбиносах все чаще пишут мировые СМИ, проблему широко обсуждают – хотя, по словам самих танзанийцев, она еще далека от решения.

«Придется подождать три дня, потому что в наличии отвара нет. Могут привезти с материка. У моего брата уже есть готовый. Если нужно прямо сейчас, могу предложить зелье из носорога, чуть менее действенная вещь, но тоже вполне рабочая», — шаман в соломенной хижине объясняет мне логистику покупки отвара из альбиноса. 

Меня привел к нему один из парней из племени Масаи, с которым я познакомился на пляже. Мне нужно было выяснить, насколько просто сегодня купить эликсир удачи, который в Танзании обычно готовят из частей тела альбиносов. За порцию шаман попросил 100 долларов, и мы сошлись на том, что мне нужно обдумать сделку. 

«Больше всего «материала» поступает из области Шиньянга. Да, ты сразу почувствуешь результат. Все мои клиенты всегда остаются довольны и возвращаются за добавкой», — продолжает престарелый занзибарский маркетолог, перед этим трижды обошедший вокруг меня с ароматическими палочками, «чтобы наладить контакт с духами». Мы пожали друг другу руки, и спустя полчаса я уже вернулся в свой отель на побережье, обнесенный высоким забором, Wi-Fi-роутер в котором был прибит к пальме. Вера в магию — один из самых диких феноменов современной Танзании. 

За 2 недели до похода к колдуну я впервые увидел альбиноса на улице крупнейшего города страны — Дар-эс-Салама. Он торопясь переходил одну из центральных улиц в самый разгар дня. Таксисты косились на него, как на инопланетянина, некоторые улюлюкали и пытались привлечь внимание. 

Почему люди с этим заболеванием вызывают столько внимания даже в центре мегаполиса средь бела дня? Насколько он рисковал и что вообще не так с альбиносами, по мнению местных? Я не знал ответа на эти вопросы и связался с одним из фондов, которые помогают людям с альбинизмом.

Мне назначили встречу через день, и, миновав огромную пробку, я оказался на окраине Дар-эс-Салама. К фонду Under the Same Sun вела грунтовая дорога, которую основательно размыло ночным дождем. Мне предстояло пройти КПП с вооруженным охранником, на заборе висела колючая проволока под напряжением. 

У меня спросили имя и впервые с момента прилета в страну попросили продезинфицировать руки. По официальным данным, с момента начала эпидемии в стране с 50-миллионным населением выявили всего 509 случаев заражения коронавирусом.

Внеся меня в базу посетителей и выдав пропуск, охранник неспешно открыл массивные ворота. Навстречу неуклюже вышел альбинос в кожаной шляпе, пестрой рубашке и красных штанах, рядом с КПП его уже ждал таксист. 

Со мной должна была встретиться пресс-секретарь фонда, и я ждал ее, сидя на диване в холле ярко раскрашенного дома. В другом конце комнаты появилась низкая девушка, приблизившая телефон к глазам.

«Я уже здесь. Ты где?» — пришло сообщение в ватсапе. 

«Так вот же я. Привет», — окликнул я ее голосом. 

«Ах да, извини, не увидела». Перпетуа — тоже альбинос.

У нее были такие же кучерявые волосы, как у большинства африканцев, только кремово-желтого цвета. То же самое можно сказать и об отличиях в цвете кожи. За несколько дней в Танзании я успел загореть так, что был гораздо темнее своей новой знакомой. При альбинизме у людей практически полностью отсутствует меланин — гормон, отвечающий за синхронизацию иммунной системы, цвет кожи и глаз. 

Она по-детски радостно пожала мне руку и повела в зал для встреч. На входе установлена скульптура: двое темнокожих надевают шляпу на голову альбиносу. Как мне объяснила девушка, танзанийское солнце очень жестоко к людям с альбинизмом, те, кто ходят без шляпы, рано или поздно гарантированно получают рак кожи.

«Наш фонд задокументировал 161 нападение на альбиносов. 76 из них закончились убийствами, практически всех остальных покалечили, отрубив часть тела. В последние годы из-за шумихи в прессе с этим начали бороться, и преступники переключились на трупы. Очень часто выкапывают гробы уже на следующий день после похорон», — начинает разговор хрупкая девушка. Она постоянно щурится, пытаясь задержать на мне взгляд. Ее зрачки непроизвольно дрожат, но голос уверенный и бесстрашный. 

«Вот, кстати, места нападений», — она показывает на карту Танзании с красными точками, большинство из которых нанесено на севере страны.

Вера в то, что альбиносы приносят удачу, уходит корнями в средние века, но ярче всего расцвела с разработкой месторождений. В Танзании много золота и драгоценных камней — они составляют более половины экспорта страны. Благосостояние миллионов людей, работающих в шахтах (многие из шахт незаконны), напрямую зависит от удачи. Работники готовы отдать огромные деньги за то, чтобы ее привлечь. Нельзя сбрасывать со счетов и рыбаков, первых покупателей зелья сотни лет назад. Сейчас же цена тела альбиноса может доходить до 75 тысяч долларов, и отвар беднякам уже не по карману: средняя зарплата в стране — в районе 100 долларов. 

Местные верят, что альбиносы — не люди и после смерти просто исчезают. Что в их телах находятся редкие минералы, которые и притягивают успех.

«Наш фонд прежде всего образовывает население. Мы хотим донести до людей причины болезни и проблемы альбиносов. Вторая цель — помощь в интеграции. Мы ежегодно раздаем образовательные гранты, и люди с альбинизмом получают возможность учиться. Я сама прошла через этот ад. Из-за проблем со зрением я не могла читать текст на черной доске. Все детство меня гнобили дети, и даже в институте преподаватели относились с презрением. Мне пришлось учиться в разы больше и усердней, чем всем остальным», — жалуется Перпетуа.

Многие семьи в провинциальных районах считают, что рождение альбиноса влечет за собой неудачи. Кто-то отказывается от детей и относит их в джунгли, кто-то продает на органы, а самые гуманные — отдают в специальные детские дома-школы, которые в последние годы строит правительство. Судя по фотографиям и отрывочным данным, условия там схожи с теми, что были в концлагерях. Я захотел отправиться в один из таких лагерей.

«У тебя есть журналистская виза?» 

«Конечно, нет, я прилетел как турист», — отвечаю я. 

Читая о сотнях тысяч зараженных во всех соседних странах, я понял, почему в Танзании всего лишь 509 случаев.

«Если хочешь, я могу дать тебе контакты дружественного фонда на острове Укереве — там находится что-то вроде резервации для людей с альбинизмом. На острове им живется лучше всего. Кто-то даже приезжает специально, чтобы облегчить себе жизнь. Только у меня нет точного адреса, тебе придется спрашивать на месте. В провинциальной Танзании у улиц нет названий, а у домов нет номеров».

Я записываю номер телефона друга Перпетуа и покупаю вечерний билет на самолет танзанийских авиалиний в город Мванза, на берегу озера Виктория.

Это вторая часть материала. Начало читайте здесь.

Он устало присел на обочину и о чем-то увлеченно заговорил с Момои. Лицо охотника было максимально серьезным, но в то же время дружелюбным, он с любопытством поглядывал на мешок с кукурузой за моей спиной.

— Уасади, — он представился, протягивая мне руку. Мы последовали за ним. К поясу охотника была привязана тушка разноцветной птицы. По пути к стоянке племени Уасади пару раз натягивал тетиву и стрелял куда-то в чащу — но безуспешно. После каждого выстрела нам с Момои приходилось ждать, пока охотник найдет в кустах стрелу. В какой-то момент я подошел к нему слишком близко, и он грозно посмотрел в мою сторону, давая понять, что я мешаю охотиться. 

Минут через 20 я осознал, что не понимаю, в какой стороне наша машина, в какой — озеро и деревня. Телефон не ловил сеть. Куда ни посмотри — десятки километров кустарника, густых зарослей и диких животных. Останься я здесь один — я бы не выбрался. 

Вдруг кроссовок пронзила игла от кустарника, я вскрикнул от боли. Охотник снова грозно взглянул на меня, а Момои засмеялся и показал на свои ботинки, сделанные из автомобильных шин: «Европейская обувь не приспособлена для этих мест!». Видимо, после моего крика улетучился последний шанс охотника на добычу: Уасади раздосадованно опустил лук и махнул рукой. 

Племя Хадза расположилось возле двух огромных камней, метров 5 высотой. На камнях сидели дети — на вид им было от 2 до 10 лет. В тени, отбрасываемой камнями, — парни-подростки. Момои подсказал мне, как звучит приветствие на языке Хадза. Их язык удивителен и чем-то напоминает щебетание птиц. От относится к группе койсанских языков, которые объединяет в том числе наличие щелкающих согласных — кажется, Хадза подражают всем тропическим птицам. 

Соплеменники Уасади оказались не менее дружелюбными, чем он сам: парень у костра с довольным видом продемонстрировал мне тушку птицы размером с воробья; он уже обглодал ее нижнюю часть и держал остатки добычи за голову, словно брелок на ключах. 

Дети спустились с камней и собрались за деревом, осторожно меня разглядывая. Я достал из рюкзака один из мячиков, что принес с собой, и протянул его мальчику, подошедшему ближе других. Сразу подошли другие дети — они стеснялись протягивать руки, но заглядывали мне в глаза. Я раздал все мячики и принялся было распаковывать мотки цветной веревки, но Момои одернул меня: «Веревка пригодится мужчинам, они сделают из нее тетиву для луков». Ножи я раздал девушкам: они широко улыбались и радостно крутили в руках сверкающие на солнце подарки. Теперь им будет проще выкапывать корни растений. 

Общество Хадза эгалитарно — в племени нет главных, а права мужчин и женщин равны. Нет имущества и домов — а значит, нет богатых и бедных. Разделение обязанностей тоже условно: женщины отвечают за сбор ягод и меда, мужчины — за охоту, но в зависимости от обстоятельств они помогают друг другу. Если кто-то из мужчин выслеживает большое животное — бегемота или антилопу куду — женщины присоединяются к охоте. 

В семье Хадза от 15 до 25 человек — согласно исследованиям, это максимальное число членов для группы, не распадающейся на подгруппы. В таких сообществах самая высокая производительность труда, взаимовыручка и благоприятный психологический климат. 

Семьи флюидны — если у кого-то возникает конфликт, можно уйти из одной семьи и примкнуть к другой. На площади 80 на 100 километров кочуют около 20 семей. 

Я отдал женщинам мешок с кукурузной мукой, и Уасади подозвал меня — он собирался приготовить убитую на охоте птицу. Я начал было записывать видео, но охотник велел Момои забрать у меня телефон: «Лучше я научу тебя ощипывать добычу». Это оказалось несложно, вдвоем мы управились за пару минут. Охотник с довольной улыбкой воткнул два пера мне в волосы. 

Затем один из Хадза разделал птицу на куски и бросил несколько частей собакам — они помогают выслеживать раненых зверей на охоте — и приготовил ужин для других. Процесс максимально прост: он бросил мясо в костер и периодически его переворачивал. 

Уасади рассказывал соплеменникам о том, как и где подстрелил птицу, те внимательно слушали его историю. Охотник сказал, что веревки, которые я привез, очень крепкие, и объяснял молодым, как сделать из них тетиву, завязывая узелки зубами. Меня поразила его стремительность и ловкость — новый лук был готов за минуту. Самый нетерпеливый мальчишка, не дожидаясь ужина, выхватил из костра птичьи кишки и начал в них копошиться, выискивая самое вкусное. Мне выдали филейную часть птицы — на вкус нежная, чем-то напоминает куриную печень.

Я достал из рюкзака бутылку воды, чтобы прополоскать рот от сажи, и Хадза с жадностью уставились на меня: ближайший источник воды находится в 6 километрах, и каждый день кому-то из племени приходится ходить туда с двумя пластиковыми цистернами, выменянными у рыбаков на шкуры антилоп. 

Женщины племени сидели в стороне, разговаривали с одним из парней и громко смеялись. Парень увидел у девушки в руках табак (его они тоже выменивают у рыбаков), она смеялась и говорила, что ему показалось. Но в конце концов достала из-за пояса колбочку с измельченным табаком и щедро насыпала ему в ладонь. У Хадза нет понятия частной собственности, как и жадности или зависти. Они все делят между собой. Все их имущество — это самодельные украшения, луки, ножи, топоры и еда. Я достал пачку сигарет с ментолом, прикурил одну от костра и протянул пачку Хадза. Каждый сделал по маленькой затяжке, последний аккуратно затушил ее об песок, оставив больше половины сигареты на потом. Уасади, затянувшись, указал сначала на горло, потом на сигарету: «Хороший табак, только горлу холодно». 

Мы сделали совместную фотографию, и Момои попросил Хадза спеть. Девушки с радостью подскочили к кусту напротив двух черепов куду и начали мелодично распевать историю охотника, который пошел в саванну и подстрелил много антилоп. Они размахивали руками взад-вперед и бежали по кругу. После к хороводу подключились мужчины и подростки, один из которых взял меня за руку, показывая, как нужно двигаться. Натанцевавшись, я раздал Хадза цветные карандаши и попросил одну из девушек нарисовать меня на картонке. Она старательно выводила портрет серым и желтым карандашом.

Время близилось к вечеру, и Уасади сказал, что скоро снова пойдет на охоту, а нам предстояло возвращаться домой. Я сказал, что хочу задать ему несколько вопросов, и мы с моим проводником-переводчиком сели напротив него возле костра.

Уасади спросил, как меня зовут. «Егор». Охотник засмеялся: «Горо» значит «табак», а ты принес нам табак». Он пересказал шутку женщинам, и те громко засмеялись, щелкая языками. 

— Ты главный в этой семье?

— Нет, но я старше всех.

— Сколько тебе лет?

— Не знаю. А какая разница? Мы не считаем время, просто я выгляжу старше.

— Сколько лет твоим детям? Сколько у тебя детей, кстати?

— Не знаю, сколько у меня детей. Я жил во многих семьях, так что, наверное, много. (Он отвечает с гордостью.)

— Что находится в той стороне? (Я указываю в саванну, наугад выбрав направление.) 

Охотник встал, пару секунд посмотрел вдаль и уверенно заявил:

— Там есть мед и животные. Еще там растут баобабы, возле них можно набрать фруктов. 

— А что за баобабами?

— Равнина Яэдичине. 

— А за ней?

— Гора.

— А за горой?

— Деревня племени Датога.

— А за деревней?

— Я никогда не ходил в деревню, только видел ее издалека. Я доходил только до горы.

— Как ты думаешь, что находится за деревней?

Охотник окликивает одну из женщин. Она говорит, никто не знает.

— Что горит в небе, когда опускается ночь?

— Это отсвечивают костры, которые жгут люди. 

— Кто создал все вокруг?

— Солнце. Все произошло от него.

– Что самое вкусное в мире?

— Мясо бабуина. Мы носим их шкуры! (Он показывает на свою грубую, выцветшую одежду, перевязанную у плеча.)

— Ты счастлив?

— Я абсолютно счастлив. (Очень удивленно.)

— Что происходит с человеком, когда он умирает?

— Мы плачем, потом оставляем его тело в кустах и уходим. Тело сразу съедают гиены, поэтому мы не едим гиен. После смерти нет ничего. 

— Какие у тебя проблемы?

— У меня нет проблем!

— О чем ты мечтаешь?

— Я хочу, чтобы вокруг было меньше чужаков, больше животных и меда. 

— Откуда приходят белые люди?

— Белые приходят с неба. Иногда мы видим самолеты, их сделали вы. 

Уасади собирался на охоту. Он позвал с собой самого старшего подростка, они надели на головы цветные ожерелья из бисера. Я вспомнил, что у меня в рюкзаке лежит пара «Сникерсов», достал их и протянул девушкам. Они разрезали упаковку новыми ножами, поделили шоколадку на кусочки и раздали детям. «На вкус как мед, а по запаху как цветки», — резюмировали они. 

— Земледельцы и скотоводы не берут девушек Хадза в жены, — рассказал Момои. — Соседи считают Хадза дикарями, и только самые бедные Датога и Ираку решаются на них жениться. Обычные танзанийцы, в свою очередь, считают всех соотечественников, живущих племенами, неотесанными и грубыми. 

Мы вышли в саванну. Началась охота. Через несколько минут охотник-подросток остановил меня жестом и пустил в заросли стрелу. Он неспешно подошел к кусту и достал добычу — похожую на воробья птицу с синим оперением. 

— Эта птица летает там, где мед. Иди, скажи нашим, — Уасади отправил подростка обратно. Подвязав тушку птицы за голову к поясу, парень побежал к племени. Момои попросил охотника проводить нас к машине, и мы сменили направление. Уасади какое-то время шел с нами, потом резко припал к земле. Затем также молниеносно поднялся: «Дальше идите сами, я нашел следы антилопы. Озеро — в той стороне, значит, и машина тоже, — он повернулся ко мне: — Ты принес нам удачу. Приходи еще!». И скрылся в чаще. 

Мы прошли по прямой минут 10 и оказались у машины. Солнце клонилось к закату, и я уезжал из земель самых первых танзанийцев. За последние 30 лет площадь охоты Хадза уменьшилась на три четверти. Скотоводы и земледельцы оттесняют их в болота, животных становится все меньше. Момои говорит, еще при его жизни последние Хадза сдадутся под натиском цивилизации и либо примкнут к рыбакам, либо начнут развлекать туристов. 

Похожих племен на планете осталось всего несколько, большинство из них агрессивно защищают свои земли и традиции, нападая на чужаков. Хадза же показались мне самыми искренними и честными людьми из всех, что я встречал. Не думаю, что когда-то еще я встречу кого-то настолько же счастливого и по-настоящему независимого.

Моя майка пропахла костром. Я еле успел на рейс Килиманджаро — Занзибар. Я отправляюсь на поиски колдуна, но это уже другая история. 

«Десять тысяч шиллингов за пять штук, и не шиллингом больше», — я торгуюсь с продавцом ножей на рынке города Аруша, что на севере Танзании. На часах — около полуночи. Набор обычных кухонных ножей я покупаю в подарок представителям племени Хадза, одним из последних охотников-собирателей на Земле — они редко встречаются с цивилизацией и будут рады бесхитростным столовым приборам, которые ощутимо облегчат им жизнь. Они неохотно общаются с чужаками, но если я найду гида и приеду с подарками, мои шансы вырастут. Десять тысяч танзанийских шиллингов – это чуть больше 300 рублей. Я также покупаю цветные карандаши и мячики для детей племени и несколько крепких веревок — из них Хадза сделают тетиву для луков.

Гида я нашел возле автовокзала — ко мне прицепился потрепанный парень, а полчаса спустя я уже обсуждал с его боссом детали поездки. «Завтра по пути заедем еще в одну деревню за марихуаной, они ее очень любят», — говорит он. 

Хадза живут на южном берегу озера Эяси. Аруша — ближайший к озеру город, я приехал сюда на автобусе от озера Виктория, путь занял 11 часов. Изрядно уставший, из последних сил я объяснял моим проводникам, чего хочу: «Мне не нужна туристическая поездка, понимаешь? Я ищу настоящих Хадза. И готов заплатить только за них». Мой собеседник уверенно кивал: «Только настоящие, конечно, других и не бывает». 

«Знакомство с Хадза» предлагают и местные туристические агентства — цены разнятся от $1500 до $2000 за поездку. Мой гид захотел $400, мы быстро сторговались до $150 и пожали друг другу руки. За 10 дней, что я провел в северных провинциях Танзании, я всего пару раз встречал светлокожих — и это определенно помогло мне сбить цену: коронавирус ощутимо ударил по туристическим доходам танзанийцев. 

Я упаковал подарки в рюкзак и уснул под молитву муэдзина — около половины местного населения исповедует ислам, другая половина — католики. Здесь говорят, что правительство специально не называет процент приверженцев той или иной религии — чтобы не отдавать ей приоритет. 

В 6 утра меня уже ожидал матовый Land Cruiser. Как и договаривались, сначала мы поехали за марихуаной в деревню племени Масаи. Масаи — самое многочисленное из 120 танзанийских племен, они занимаются скотоводством и активно интегрируются в цивилизацию: многие из них ходят в школы, пользуются интернетом, работают частными гидами на курортах. Все племена в стране так или иначе тесно связаны с цивилизацией. В стороне стоят лишь Хадза — они так и занимаются охотой и собирательством, как и тысячи лет назад. «Википедия» считает, что на сегодняшний день осталось не больше 2000 Хадза, но исследователи склонны говорить о 400 — тех, что остались верны традициям предков, а не занимаются черновой работой для соседних племен или развлекают туристов, наряжаясь в «последних охотников-собирателей Африки» и покуривая марихуану. 

Дорога, по которой мы движемся, проходит между национальными парками Тарангире, Нгоронгоро и тропическим озером Маньяра. Вдалеке то и дело возникает Великая рифтовая долина — непроходимые джунгли, уходящие за линию горизонта. Вдоль дороги прыгают обезьяны, дорогу джипу перебегает пума. В этих местах охота разрешена лишь для Хадза — без специального правительственного декрета племя уже бы давно вымерло от голода. 

Через 200 километров асфальтированная дорога закончилась, и мы съехали на проселочную, по которой тряслись больше часа. «А вот и Хадза» — наконец расплылся в улыбке водитель, указывая на десяток человек в соломенных шляпах, усевшихся под скалой. Они пожали нам руки и принялись скручивать самокрутки с марихуаной, которую им передал водитель. Один запел песню, двое других тщетно пытались развести огонь. Я нисколько их не интересовал. 

Заметив в десятке метров соломенные хижины, я начал понимать, что настоящими Хадза здесь и не пахло. Настоящее племя не строит домов — они постоянно кочуют с места на место. Я заметил ожог на ноге одного из мужчин и спросил, как он ее получил. «Позавчера ездил на мотоцикле в деревню и обжегся об трубу», — ответил тот и захохотал. 

— Это не те Хадза! Я говорил тебе, что так дело не пойдет. Поехали искать настоящих, — сказал я водителю. 

Мы начали спорить. Я знал имя живущего в этих краях проводника, помогавшего экспедиции российских антропологов. 

— Ты знаком с Момои? — обратился я к переводчику. Он нехотя кивнул, и согласился ему позвонить. Момои ждал нас. Я попрощался с накурившимися африканцами, и в гробовом молчании мы с водителем и проводником отправились к Момои — он жил в 60 километрах к северу. 

Мужчина из племени скотоводов Датога, Момои спорил с моими турагентами минут 30 и наконец отправил их восвояси. Я заплатил им сотню вместо обещанных $150, еще $150 отдал моему новому проводнику — он пообещал накормить меня ужином и предложил переночевать в палатке у него на заднем дворе. 

— Сразу говорю, что не дам никаких гарантий. Я постараюсь узнать, где сейчас Хадза. Спешить некуда, отправимся на поиски завтра, в 6 утра. Пока можешь погулять по деревне, если что, сразу говори, что живешь у меня. Мой дом все знают, — Момои отправил меня встречать закат в саванну. На следующее утро мы выдвинулись на поиски.

Момои вырос рядом с племенем Хадза, он знает их язык. И не только их.

— Я знаю шесть языков: суахили, английский и еще четыре местных. Могу общаться со всеми племенами вокруг! 

По дороге он несколько раз останавливался и заговаривал с ярко одетыми соплеменниками Датога. Я различал только одно слово: «Хадза». 

— Когда я был ребенком, все Хадза жили по-настоящему. Сейчас у большинства остались только название, костюмы и язык. Ну, ты сам вчера таких видел.

В его маленьком джипе не работает ни один из приборов. Мы мчимся по бездорожью, по горному склону. После того как в салон залетает насекомое размером с мышь, он отвечает на мои глупые вопросы.

— А что ты хотел? Мы в дикой саванне. Это территория животных, а не людей. Нет, змей не стоит бояться. Если увидишь — просто стой и не двигайся, она уползет. 

По дороге нам попадались деревни Датога и Ираку — соседствующие племена наладили взаимовыгодные сотрудничество: обменивали молоко и мясо на кукурузу и лук. Завидев машину, дети начинали радостно кричать и преследовали машину, стуча по кузову руками. 

— Моя жена из племени Ираку. Наши дети — на 50% Датога, на 50% — Ираку. Это упрощает жизнь, везде сойдешь за своего!

По совету Момои мы заехали в одну из деревень за кукурузой, в другой — перемололи ее в муку. «Хадза она точно нужнее, чем марихуана». Мой проводник указал на зеленые склоны неподалеку от бурого — из-за песка — озера Эяси: «Земля Хадза». 

Перед поездкой я выяснил, что Хадза совсем недалеко ушли от стоянок самых первых людей. В 2009 году ученые из Университета Пенсильвании опубликовали исследование: древнейшая ветвь, пережившая наименьшее количество смешиваний, — это народы, говорящие на койсанских языках, к которым принадлежат и Хадза. Другими словами, американцы доказали: Хадза ближе всего к общим предкам всего человечества. 

В 50 километрах от озера Эяси, в области Лаэтоли, в 1978 году были обнаружены самые древние следы первых прямоходящих гоминидов, от которых впоследствии и произошел homo sapiens. На данный момент вопрос «кого из гоминидов относить к людям, а кого — нет» остается открытым. 

Момои позвонили, он взял трубку и резко свернул влево. Мы проехали пару километров и остановились. Проводник велел выйти из машины: «Дальше ехать совсем сложно. Хадза должны быть где-то здесь». Я надел джинсовую куртку, чтобы не сгореть под полуденным солнцем, натянул рюкзак с подарками, взгромоздил на спину мешок с кукурузной мукой и вслед за проводником пошел в чащу. Через несколько минут вдалеке промелькнула фигура человека. Момои закричал, пытаясь привлечь его внимание. 

К нам подошел низкорослый мужчина в потертой бежевой шкуре и дырявых шортах. В его руках были лук и стрелы.