Александр Лесной

«Товарищ, вы все правильно говорите и про наследие проклятого царизма, и даже про опиум для народа», — в кабинете в центре Москвы беседовали молодой представитель революционной прессы и вполне интеллигентной наружности человек в костюме. Вид последнего был даже слегка неуместен для новой Советской России, словно выдавая чуждое классовое происхождение. И корреспондент уже начал расправлять плечи, ожидая от собеседника легкого согласия подписаться под любыми прореволюционными заявлениями. Даже было решил, что называется, «дожать» интеллигента — но поперхнулся заготовленной фразой, наткнувшись на взгляд этого «прохфессора». Будто налетел со всего маху на стену.

«Вот только забываете, что еще это и историческое наследие трудового народа. И призывы к его уничтожению попахивают не просто политической близорукостью — а прямо стремлением к растрате достояния республики в это непростое время. Я уж молчу про расходы на все предлагаемое, которые еще к общей сумме приплюсовать надобно. За такое ведь отвечать по всей строгости придется. Причем лично вам!»

В последних словах человека в костюме звучали такая неприкрытая угроза и уверенность, что все желание заклеймить и растоптать религиозные символы прямо в сердце новой Советской России — на башнях Кремля — у представителя революционного листка как ветром сдуло. Впрочем, и сам он ретировался, даже не откланявшись. 

Мужчина в костюме положил пенсне на стол и погрузился в размышления. Он понимал, что этот юноша пришел не сам по себе, и это пока даже не выигранный бой в той войне за историю, на которой он мог не только потерять все, но и утянуть за собой близких.

Ведь было что клеймить и топтать! На Спасской башне, прямо на самом виду, был образ Спаса Смоленского — изображение Христа в полный рост, перед которым на коленях стояли святые Сергий Радонежский и Варлаам Хутынский. Святые на нем молятся о сохранении Москвы от полчищ Махмет-Гирея. Тогда, многие века назад, крымские татары отступили от столицы без боя, и в честь этого чуда башня была украшена образами. Они почитались как чудотворные, сохранились в большом пожаре в Кремле в середине XVII века, и даже солдатам Наполеона не удалось завладеть их драгоценной ризой, а башня — бывшая Флоровская — навсегда стала Спасской. И вот теперь, в XX веке, история и мир могли утратить это произведение искусства.

Человек в костюме, к которому пришли для начала новой кампании против этих икон, был не единственным, кто решил сохранить наследие почти любой ценой. Его предшественникам чудом удалось сохранить фреску на Никольской башне. Там был написан Никола Можайский с городом в одной руке и мечом в другой. Во время штурма Кремля в 1917 году, который проходил как раз через Никольские ворота, в изображение святителя попало множество пуль и осколков. Повезло, что ни один из них не попал в сам лик Николы.

Годом позже фреску даже реставрировали, и мастера открыли первичные слои, датируемые аж концом XV или началом XVI века. Только это и защитило памятник истории. По настоянию множества уважаемых историков и реставраторов его решили даже защитить, и появилось распоряжение, по которому нужно было прикрыть фреску. Для чего получить из «разбираемых магазинов при бывшем Английском клубе одно зеркальное стекло 1.05х0.80 саж для установки в раму у фрески XV века над воротами Никольской башни Кремля».

Позже образ и вовсе закрыли транспарантом с надписью «Смерть вере — опиуму народа». А через день, во время очередного молебна, транспарант просто спал с образа. 

Такие инциденты не могли не раздражать многих — от коменданта Кремля, который получил по шапке за утерю бдительности, до чекистов, занятых по долгу службы борьбой с контрреволюцией. И вот начался новый виток борьбы, в которой каждая сторона по-своему видела будущее. 

Именно тогда по негласному соглашению историки и реставраторы стали весьма вольно и широко датировать памятники в материалах реставрационных мастерских. По сути, это был подлог и чистой воды афера, направленная на то, чтобы создать ощущение большей исторической ценности памятников, находившихся под угрозой. Так можно было получить хоть и шаткий, но аргумент в пользу того, что такие религиозные символы стоит сохранить как часть истории. 

Но все понимали, что если подлог вскроется, то последствия могут быть очень жесткими. Поначалу этого хватало, и казалось, что удастся просто как-то скрыть мозолившие глаза образы, и на этом все успокоится.

Но вот в газете «Рабочая Москва» №139 от 26 июля 1922 года вышла статья о надвратных изображениях на воротах Кремля. Текст заметки, несмотря на свою краткость, нес в себе суть отношения нового общества к памятникам: «На Спасских воротах Кремля висит икона. Нельзя ли убрать икону, чтобы глаза не мозолила, а на ее место повесить серп и молот. Будет приглядистей». Выписку из газеты подали коменданту Кремля, она была снабжена карандашной пометой: «тов. Петерсону для сведений».

На историков и реставраторов стали давить сильнее. В качестве уступки ряд изображений пришлось признать не имеющими ценности; также подчеркивалось уже произошедшее ранее удаление Казанской иконы с внутренней стороны Никольской башни. Это было вынужденное отступление, которое могло помочь сохранить хоть что-то. Борьба длилась несколько лет — люди ходили по тонкому льду.

В итоге к лету 1925 года защитников почти не осталось. Хозяйственные службы Кремля известили, что в ближайшее время приступят к ремонту стен и башен Кремля, — причем было отдельно отмечено желание удалить с башен иконы, кресты и прочие предметы культа. Вопрос поставили ребром, и казалось, что уже ничто не может отсрочить гибель памятников истории.

Но внезапно голос в защиту прозвучал с самого верха. Председатель Совнаркома СССР Алексей Рыков написал: «Мне кажется, что если эта живопись действительно старинная и потому имеет художественное и историческое значение, то было бы неправильным ее уничтожить. Лучше всего снять с этой старинной церковной живописи все позднейшие наслоения, излишние придатки культа, как ризы, лампады, киоты, и таким образом приблизить их внешний вид к обычной картине, покрыть обычным стеклом и сделать надпись…. Боюсь, что товарищ Жиделев обнаружит скорее больше революционного усердия, чем понимания и такта в этих вещах…»

Позиция большого руководителя, как оказалось, была продиктована не желанием защитить историю, а беспокойством за имидж Советской республики. Он открыто заявил, что вся эта история с уничтожением, несомненно, будет обсуждаться не только в кругах эмиграции, но и вообще среди археологов, историков искусств и ученых Западной Европы, и было бы невыгодно дать им действительный повод обвинять большевиков в вандализме.

Но даже это вмешательство лишь отсрочило неизбежное. И постепенно, где-то тихо, где-то официально, иконы стали уничтожаться. В 1929 году комендатура Кремля вновь подняла вопрос о снятии надвратных икон. И вот осенью собралась комиссия из представителей разных служб. После осмотра башен ими был составлен список оставшихся к тому моменту икон: на Никольских воротах с внешней стороны, на Троицких — с внутренней и на Спасских — с обеих сторон.

Последние защитники инициировали запросы на самый верх, однако их действенность была крайне невелика: было очевидно, что мнение научно-реставрационного сообщества уже не играло никакой роли для власти. Вопрос о снятии фресок был решен.

И вот тут происходит еще один поворот в истории. Когда и на самом верху не осталось покровителей, когда нет уже и самих историков и реставраторов, готовых защищать фрески Кремля, возникает загадочная записка:

В сектор науки НКП поступили сведения, что тов. Петерсоном (комендантом Кремля) отдано распоряжение замазать имеющиеся фрески 15 века на Никольских и Спасских воротах. Так как эти фрески имеют музейное значение и являются валютной ценностью, сектор науки просит вас приостановить распоряжение тов. Петерсона, чтобы в кратчайший срок снять таковые и спасти от порчи.

Последнее найденное упоминание надвратных изображений в архивных материалах того периода содержится в архитектурном паспорте на стены и башни Кремля 1931 года, где указано, что «фрески над воротами Спасскими, Никольскими и Троицкими закрыты в 1930 году штукатуркой через сетку».

Дальше ни в одном документе нет упоминаний о существовании живописи либо икон над проездными башнями. Как нет и ни одного документа, который пролил бы свет на то, кто мог повлиять на такую фигуру, как комендант Кремля. Итоги этой попытки спасти реликвии стали известны уже в наше время, когда обе фрески были раскрыты из-под слоя штукатурки в 2010 году, во время реставрационных работ.

Вероятно, навсегда останется тайной имя того историка или реставратора, который смог найти способ скрыть фрески, формально выполнив волю властей и в то же время сохранив для потомков кремлевские реликвии. Вместо того чтобы демонтировать и уничтожить образы, их тайно законсервировали по всем канонам. И спустя почти 80 лет другие реставраторы, не найдя следов как будто растворившихся икон, проведут зондаж киотов — и с удивлением обнаружат хорошо сохранившиеся образы. Которые, оказывается, и не думали растворяться, а терпеливо ждали своего часа, чтобы снова занять законное место над самой главной площадью страны.

В погоне за Воландом

Именно здесь, на липовой аллее Патриарших прудов, параллельной Малой Бронной улице, начинается знакомство с парой московских литераторов: «Однажды весной, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два гражданина... Первый был не кто иной, как Михаил Александрович Берлиоз, председатель правления одной из крупнейших московских литературных ассоциаций, сокращенно именуемой МАССОЛИТ, и редактор толстого художественного журнала, а молодой спутник его — поэт Иван Николаевич Понырев, пишущий под псевдонимом Бездомный...»

Они не знали, что очень скоро произойдет их встреча с таинственным иностранным профессором Воландом, специалистом по черной магии. Итогом дальнейшего развития событий будут пожары, стрельба и масса странных происшествий, объяснение которым так и не смогут найти даже следователи по самым важным делам. Один из героев, председатель МАССОЛИТа Михаил Берлиоз, неожиданно нелепо погибнет — под колесами трамвая, повернувшего с Ермолаевского переулка на Малую Бронную. Причем одним из «виновников» несчастного случая окажется облитый постным маслом турникет-вертушка при выходе из аллеи Патриарших на Бронную.

Патриаршие пруды (в советское время были переименованы в Пионерские, однако название не прижилось) — один из уютнейших уголков столицы. Нынешние Патриаршие в обрамлении липовых аллей лишь незначительно изменились с тех времен. Можно пройтись под теми же деревьями, что когда-то могли видеть герои романа, посидеть на скамейке, посмотреть на почти не изменившийся пруд с его лодочной станцией. При желании найти и место будочки «Пиво и воды», где изнывающие от жажды литераторы угощаются «абрикосовой». Здесь и сегодня иногда стоит ларек на колесах с прохладительными напитками. 

Сегодня бы поэт Бездомный не увидел ни трамвая, ни турникета, ни булыжного откоса к рельсам. Любители творчества Булгакова ведут споры относительно правдоподобности того, что здесь вообще ходил трамвай, — ведь ни на одной из транспортных схем Москвы тех лет такой трамвайной линии нет.

От Патриарших прудов до Никитских ворот

В сцене на Патриарших прудах Булгаков обыграл практически каждую топографическую деталь. Бакалея, где Аннушка купила «злосчастную литровку подсолнечного масла», находится неподалеку — это кооперативный магазин «Коммунар» на углу Малой Бронной (дом №27/14) и Большого Патриаршего переулка.

На аллеях Патриарших сегодня, как и в булгаковские времена, стоят скамьи. От одной из них начинается в книге стремительная погоня поэта Ивана Бездомного за помутившей его разум компанией «таинственного профессора». Когда поэт опомнился, то «увидел ненавистного неизвестного. Тот был уже у выхода в Патриарший переулок, и притом не один». С ним был вертлявый регент — Коровьев — и еще один из дьявольской свиты, «неизвестно откуда взявшийся кот, громадный, как боров, черный, как сажа или грач, и с отчаянными кавалерийскими усами».

«Тройка двинулась в Патриарший, причем кот тронулся на задних лапах». А Иван Бездомный, преследуя профессора и его свиту, «мигом проскакивает» по Большому Патриаршему переулку и дальше по Спиридоновке, мимо неоготического особняка Морозовой.

В то время в нем располагался Наркомат иностранных дел молодой советской республики, а сейчас это Дом приемов МИД России. Зайти в него не получится, но посмотреть на одно из самых красивых творений знаменитого московского архитектора Шехтеля стоит.

Особняк построили по проекту архитектора Шехтеля для жены известного промышленника и мецената Саввы Морозова. При советской власти его национализировали, и в нем расположился приют для сирот из Бухареста. При перепланировке внутри обнаружили тайник с коллекцией предметов искусства, в котором были полотна Серова, Врубеля, Репина и многих других, и даже мраморный бюст Виктора Гюго работы Родена. К моменту, когда здесь могла пройти погоня Бездомного, особняк передали Наркомату иностранных дел, и он стал жилым домом для главы ведомства. Впрочем, увидеть прямо те самые стены и окна, мимо которых промчались герои, не удастся: в 1995 году особняк сгорел во время крупного пожара и был восстановлен по сохранившимся чертежам и фотографиям.

Дальше «почти мгновенно» Бездомный выскочил к Никитским воротам. Тут и правда рукой подать, но без погони за адскими созданиями путь займет минут десять. Таинственный регент ввинтился в автобус, пользуясь толчеей, и поэт потерял его, а кот Бегемот, на задних лапах, улизнул на подножке моторного вагона «А», даже попытавшись «всучить кондукторше гривенник через открытое по случаю духоты окно». Но с котами было не положено, так что поехал так. 

Маршрутом «А» отсюда уже не уехать: его давно перенесли и сократили. Первоначально он появился в Москве в 1911 году, и основной трассой его следования было Бульварное кольцо, которому он и обязан названием (второе название Бульварного кольца — «кольцо А»). Кольцо замыкалось по Пречистенской, Кремлевской и Москворецкой набережным. Так что Булгаков вполне достоверно передал географию погони в романе.

По Бульварному кольцу и дальше

Сверкающая огнями Арбатская площадь: с нее, как и во времена Булгакова, начинается Старый Арбат. Раньше он был просто Арбатом, но в 1970-х правее него прорубили сквозь переулки новую широкую и современную улицу с многоэтажными домами, по которой до Кремля могли добираться правительственные деятели. Она получила название Новый Арбат, а ее многоэтажки-книжки стали одной из визитных карточек столицы.

Поэт Бездомный идет по бульвару вниз. «И двадцати секунд не прошло» в романе, как его ослепляют огни Арбатской площади. «Еще несколько секунд» — и, успев разбить в темном переулке колено, Иван Бездомный пересекает «освещенную магистраль» — улицу Пречистенку, затем следует стремительное посещение квартиры в Савельевском переулке, «унылом, гадком и скупо освещенном». 

От Савельевского переулка до Пречистенской набережной

Квартира в Савельевском — №66 в доме №12 по Савельевскому (бывшему Савеловскому) переулку. Схватив там бумажную иконку и венчальную свечку, обезумевший поэт выбегает через черный ход во двор, оттуда «в пустынный безотрадный переулок», затем еще миг — и совершается его омовение-крещение в Москве-реке на Пречистенской набережной рядом с храмом Христа Спасителя. На страницах романа проходит совсем немного времени, но в реальности этот путь займет не менее получаса.

Купание Бездомного происходит напротив гранитного амфитеатра пологой лестницы стрелки Водоотводного канала и основного русла реки. Если сегодня спуститься вниз по крутому Савельевскому, минуя Курсовой переулок, можно выйти к асфальтовой ленте и гранитному парапету Пречистенской набережной, что между домами №19 и 21. Никакого спуска к реке, тем более в виде «гранитного амфитеатра с береговыми фонарями», здесь нет. Такой амфитеатр есть на другом берегу — на стрелке основного русла Москвы-реки и Водоотводного канала.

Добраться туда булгаковский герой мог по гребню уже не существующей сегодня Бабьегородской плотины. В те времена она служила пешеходным мостом в Замоскворечье. Этот гранитный амфитеатр между Берсеневской и Болотной набережными был окончательно отделан в начале 1930-х годов, когда все берега Москвы-реки в центре города одевались в гранит при строительстве канала Москва – Волга.

Есть и еще одна гипотеза происхождения этого «гранитного амфитеатра с береговыми фонарями». В районе Пречистенской набережной такой спуск к реке был перед храмом Христа Спасителя. В ранних редакциях романа Булгаков «купал» своего героя именно перед храмом, видимо, подразумевая символическое крещение Бездомного как очищение от дьявола.

Коллажи: PastVu, Александр Лесной

Стайка ребят провожает от калитки к теплой беседке с дастарханом. Внутри сидит почтенный человек с прищуром старика Хоттабыча.

Дедушка Абдулло — зови меня так. И тебе несложно, и мне приятно. — Ему за шестьдесят, и половину жизни он проработал в московском транспорте. Буквально везде, от такси и автобусов до метро, о котором вспоминает с особенной любовью.

Хорошая работа, десять тысяч людей возишь. Каждый по делам успел, к семье приехал, если работаешь хорошо. Тяжело немного. Но иногда и подумать дает. Едешь в кабине один, только тоннель да ты. «Баранки» накручиваешь, мысли думаешь.

Несмотря на образ аксакала, у Абдулло кандидатская степень в технических науках и одно заочное гуманитарное. Но все это было до развала Союза и гражданской войны, от которой он и бежал из Таджикистана, осев недалеко от Москвы. Так началась вторая половина жизни, в которой Абдулло освоил управление всем, что только имеет колеса и может двигаться.

Пришел на линию — люди ее фиолетовой зовут. Там меня научили на «ежах» работать — ЕЖ3, такие синие поезда. Сейчас поди и не увидишь уже этих миляг. 

Абдулло говорит, что московское метро — один из самых безопасных видов транспорта в мире, который работает без серьезных сбоев уже много лет. Дело не только в надежной автоматике, которая еще и дублирует системы безопасности, как в космосе, но и в людях, которые поддерживают эту кровеносную систему города. «Вот ты думаешь, главный в тоннеле машинист? Нет! Диспетчеры — вот кто линию держит. А среди них есть и настоящие диспетчерА», — Абдулло особо выделяет последний слог. И рассказывает про Галину Ивановну Бронфман — легендарного диспетчера Таганско-Краснопресненской линии.

Машинисты ее не просто слушали, как должно, — ей безоговорочно верили. И она решала любые проблемы спокойно, профессионально, без сбоев в графике. «От ее голоса сами собой собирались неисправные схемы, а голубые поезда-ежи веселее бежали по рельсам», — говорит Абдулло. 

От речки до омнибуса

Первым массовым транспортом была лодка: логично (все древние цивилизации формировались в бассейнах рек и по берегам теплых морей) и удобно (быстро, недорого и на кочках не трясет). Конечно, «общественного транспорта» в нашем понимании в Риме, Вавилоне или Константинополе не было, — ведь и города были небольшими. Однако люди всегда знали, к кому можно обратиться, чтобы добраться из точки А в точку Б.

Новое время продиктовало свои условия. Технический прогресс и рывок в развитии промышленности привели к росту городов. Рабочие, стекавшиеся в них из деревень, уже не могли селиться рядом с местами работы, как это было возможно в древности. И тогда на городских улицах появились дилижансы, кэбы и почтовые кареты, которые также могли совершать и междугородние рейсы. Общеизвестного расписания у них не было, но все же по маршрутам они перемещались регулярно.

Популярность он начал набирать с XIX века, хотя появился в Париже еще в XVII (тогда же и получил название: омнибус в переводе с французского — «для всех»). Он бывал и двухэтажным; второй этаж, открытый, назывался «империал» и стоил дешевле.

В конце XIX века появились электрические омнибусы. Они-то постепенно и трансформировались в современные автобусы.

Конка — два века на службе

А вот современный трамвай произошел от конки. Как следует из названия, конка также работала на конной тяге, но, в отличие от омнибуса, шла по рельсам, — что, конечно, делало поездку для пассажиров более комфортной, ведь дороги тогда не асфальтировались. 

Обычно конку везли две лошади. На крутых подъемах специальные рабочие подпрягали к основным лошадям еще две. У омнибуса конка выигрывала не только в плавности хода, но и по вместимости: один экипаж вмещал до 40 человек. В развитых странах она была, пожалуй, самым популярным транспортом: даже в небольшой Швейцарии к концу XIX века было 30 тыс. км конных рельсов. 

Появление электрического трамвая нанесло серьезный удар по владельцам конных дорог. Они до последнего противились внедрению технической новинки в транспортную сеть; зачастую трамвайные пути вопреки логике прокладывали рядом с путями конки. Однако к 1920 году трамвай победил окончательно. Правда, не везде.

Она останавливалась только на время Второй мировой войны. Лошади, работающие на этой линии, считаются полноправными сотрудниками городского транспорта и по выходе на пенсию благополучно доживают свою жизнь в специальном доме отдыха, где их можно навещать.

По рельсам — над и под землей

Похожий на гостя из будущего монорельс пришел к нам из того же прогрессивного и полного технических открытий XIX века. Сначала он был нерентабельным — работал недолго, ломался часто, — но постепенно все-таки добился своего места в городском и междугороднем транспорте. Как и все остальные, монорельс начинал с конной тяги, а после успешно перешел на паровой, а затем электрический двигатель. 

Принцип монорельса не меняется с момента изобретения: это всегда один рельс над вагоном или под ним. Это позволяло и позволяет прокладывать пути, например, над реками, что открывает пассажирам эффектные обзорные виды. Например, в немецком Вуппертале монорельсовая подвесная дорога проложена над рекой Вуппер: вагоны скользят на высоте 12 метров, а затем и над самим городом на высоте 8 метров. Вуппертальский монорельс работает уже больше 100 лет и до сих пор любим горожанами.

Метро — ровесник монорельса. Первая ветка появилась в Лондоне в том же, XIX веке, когда на городских дорогах уже стало тесновато. Триумф парового двигателя подтолкнул инженеров к решению увести железную дорогу под землю — чтобы место не занимала. Новый вид транспорта англичане назвали «столичной железной дорогой». Незамысловато, но имя в итоге стало именем нарицательным. 

По московским дорогам

Развитие городского транспорта в России во многом повторяет мировую историю. Большая часть страны с древности была покрыта густыми лесами, и зачастую добраться в соседнюю деревню по суше было очень сложно. Поэтому вплоть до ХХ века основными транспортными артериями были реки — и летом, и зимой. По большим городам с XVIII века курсировали линейки — небольшие конные экипажи на несколько мест. На зиму их для комфорта «переобували» в полозья. Позже распространились все те же конки — к концу XIX века протяженность конных дорог в Москве достигла 94 км.

А вот городской транспорт на электрической тяге получил развитие в России далеко не сразу, с отставанием от европейских столиц. Это было связано с сопротивлением Бельгийского акционерного общества московских конно-железных дорог, не желавшего терять капиталы под натиском прогресса. Но, как и в Европе, конкам в Москве все-таки пришлось уступить дорогу трамваю (который, кстати, в первые годы после революции активно использовали в качестве грузового транспорта).

После запуска автобусных рейсов в 1920-х и открытия метро в 1930-х многие трамвайные пути разобрали. И вот сейчас, спустя без малого сотню лет, трамвай возвращается, — экологичный, обаятельный и эстетичный, чего уж там.

Матрица транспорта

В 2021 году компания McKinsey признала столичный общественный транспорт одним из лучших в мире: в тройке городов с лучшей транспортной системой Москва уступила лишь Пекину и Сингапуру. Организация транспортной матрицы в мегаполисе похожа на сложную шахматную партию: надо учитывать множество факторов. Население Москвы очень быстро растет, территория расширяется. Столица больше, чем любой другой российский город, подвержена маятниковой миграции: утром огромный поток людей на машинах, автобусах и электричках устремляется в Москву, а вечером снова рассредотачивается по Подмосковью и далее. Пробки в часы пик пожирают время, вредят экологии.

Новые эстакады, хорды и тоннели разгружают основные транспортные артерии города. Ветки метро разрастаются во все стороны, открываются станции за МКАДом и в подмосковных городах. Развивается Московское центральное кольцо (МЦК) — пример интеграции наследства старой Москвы с ее мостами и станционными павильонами в стиле модерн в новую транспортную матрицу. Автобусы и электробусы мчат по выделенкам. А тех, кто приезжает на работу из Подмосковья, подхватывают скоростные электрички диаметров, проходящие из одного конца области в другой через московские вокзалы.

Раньше как было — есть машина, значит, ты солидный человек, везде на ней ездишь. А сейчас время другое. И его мало. А машин — много, и серьезные люди уже ездят в метро. Точно знаешь, когда доедешь, все быстро, кондиционеры везде поставили, розетки сделали. А на машине — когда доедешь, не знаешь, стоишь в пробке, небо коптишь. Изменились времена, изменились люди. И транспорт вместе с ними.

Желтый микроавтобус модели «маршрутка». Тонированные стекла, мигалка на крыше, на борту — надпись «Мосводоканал». Дверь открывается, и на пороге, словно злодей из детских мультиков, возникает мужчина в синем.

Доктор Зло, – представляется он с серьезным видом. — Но друзья зовут меня Алеша, – он делает едва заметное ударение на первой букве. — Это сербское.

Сказать что-то, кроме «Ага!» в ответ на такое сложно. Алеша улыбается жутковатой улыбкой во все свои 24 зуба: явно знает, какой эффект производит на зрителей, — и явно наслаждается им, приглашая внутрь машины.

Итак, это передвижная лаборатория. А человек в синем имеет не только эффектную внешность и своеобразное чувство юмора, но и несколько высших образований. Он с удовольствием демонстрирует установленные в салоне сложные приборы, главный из которых – спектрофотометр, который может по единственной капле узнать все о воде в вашем стакане.

Только не нервничайте. Иначе вода запомнит ваше состояние, и это отразится на показателях.

И Алеша с серьезным видом начинает рассказывать про память воды: мол, даже в инструкции к прибору написано, что состояние оператора влияет на результаты экспертизы, так что проводить исследования надлежит только в ровном, желательно добродушном настроении.

Шучу, конечно, — хохочет Алеша. — Если у воды и есть память, то проверить это все равно нельзя, как и ее позитивный настрой. Но вот все остальное – можно!

Передвижная лаборатория, в которой работает Алеша, постоянно контролирует состояние воды, ежедневно делает пробы и фиксирует результаты. Так держат руку на пульсе сложнейшей системы очистки, которая снабжает Москву водой.

Фильтруем

Прежде чем попасть в кран, вода проделывает немалый путь. Ее набирают из водохранилищ и рек Московской, Тверской и Смоленской областей, откуда она отправляется на четыре станции водоподготовки, где проводит от 8 до 24 часов. Воду отстаивают, проводят через крупные фильтры, избавляя от природного мусора, например, листьев и веток. 

Затем она проходит несколько гравийных и песчаных фильтров и в специальных блоках облучается ультрафиолетом. А потом снова проходит через фильтры — на сей раз те, что удаляют бактерии и вирусы. Но несмотря на такую серьезную подготовку, далее ее все равно хлорируют, ведь путь от станции до квартиры может быть очень долгим, до 12 часов.

На каждом этапе воду пробуют специальные люди, которые по запаху, цвету и текстуре могут определить мельчайшие примеси, — говорит Алеша, — но видя, что дважды на его байки никто не купится, машет рукой: мол, и правда, заврался.

За работой водопровода и качеством воды следят тысячи сотрудников. Каждый день они проводят больше 6000 различных исследований в 140 точках по ходу движения воды из Тверской и Смоленской областей до водопроводной станции. По всей сети также стоят приборы автоматической проверки.

Несмотря на такую сложную инфраструктуру — а, возможно, как раз из-за этой сложности — о городской воде ходит немало мифов. Алеша сразу называет три «любимых». 

Миф первый: водой из-под крана можно отравиться. Это не так: вода проходит множественную очистку, и ее качество постоянно контролируется. В ней остаются природные компоненты, но иначе нельзя – как раз очищенная от них, дистиллированная вода вредна для организма. Если начать пить «пустую» воду, то вскоре без терапии и витаминов будет не обойтись. 

Миф второй: холодную воду пить из-под крана еще можно, а вот горячую — нет. Якобы это техническая вода — непонятно, где и как она грелась. Но и это неправда. И холодная, и горячая вода в нашем кране – одинаковая по качеству и берется из одного источника, а различается только температурой. 

Миф третий: московская вода очень жесткая. На самом деле жесткость воды колеблется в зависимости от сезона, но всегда в пределах нормы. Зимой она более жесткая, а весной, при пополнении водохранилищ мягкими талыми водами, жесткость снижается. Проверить процент жесткости можно на сайте Мосводоканала — ищите сервис «Качество воды в районах Москвы».

Память воды

Расцвет целых цивилизаций всегда зависел от умения людей добывать, направлять и сохранять воду. Им помогали в этом самые простые приспособления: колесо, ворот, винт и рычаг.

В Вавилонском царстве для совершенствования водоснабжения проводили сети каналов, создавали искусственные водоемы, из которых вода поступала с помощью водоподъемных механизмов. Древнейший из них — журавль, или, как его называли египтяне, шадуф. Журавль был настолько «важной птицей», что его изображали на гробницах знатных людей среди других необходимых для загробной жизни вещей. В третьем тысячелетии до нашей эры египтяне придумали водопровод (трубы делали из глины или свинца), а пришедшие в Египет греки добавили к местным достижениям архимедов винт и водяной насос.

Наибольшего мастерства в области водоснабжения достигли римляне. На территории Вечного города располагалось множество водоразборных колодцев, били сотни фонтанов – и все это чистая ключевая вода, которую приводили в город с помощью акведуков. Система строилась на века, и многие акведуки сохранились до сих пор.

А в Северной Европе первый самотечный водопровод был построен в XI веке — в Новгороде. По трубам из древесных стволов он доставлял ключевую воду в княжеский терем. Его обнаружили при раскопках в ХХ веке, и по нему все еще текла свежая вода.

Московские воды

Московский водопровод построили по указу Екатерины II, которая хоть и проживала в Петербурге, но всегда заботилась о древней столице государства. Водопровод шел от села Большие Мытищи и строился 25 лет. На память о нем остался каменный акведук (единственный из пяти построенных) длиной 356 метров через реку Яузу в районе тогдашнего села Ростокино (сейчас это район Москвы).

С этого времени система городского водоснабжения постоянно расширялась и совершенствовалась. В начале ХХ века на Москва-реке построили Рублевскую водопроводную станцию, которая работает до сих пор, доставляя в столицу 25% питьевой воды. В 1937 году москвичи впервые попробовали воду из реки Волги – ее поставляла заработавшая Восточная водопроводная станция. Но растущей столице требовалось все больше.

Так появилась система водохранилищ, объединенных в Можайскую и Вазузскую гидросистемы, которые поставляли воду через Западную и Северную водопроводные станции. Эта система исправно работает по сей день, питая более 13 тысяч километров водопроводных сетей.

Сквозь пальцы

Следующий глобальный кризис может произойти из-за дефицита воды. Ее бездумный расход способен подвести к нему и нас — со всеми нашими реками и гигантским Байкалом. По прогнозам специалистов, мир столкнется с тотальным дефицитом уже через 20-30 лет, что приведет (а в засушливых местах планеты уже приводит) к военным конфликтам, экологическим катастрофам и потокам беженцев в страны, где вопрос воды не стоит так остро. 

По-своему «водный вопрос» встает и в обеспеченных водой странах. Промышленность забирает колоссальное количество чистой воды, а возвращает грязную жижу. Природа перестает с этим справляться и не успевает самостоятельно очищать весь поступающий объем. Только представьте: для личных нужд человек использует всего 8% ресурсов пресной воды, а для промышленных – 30%.

Главные решения здесь — постройка водохранилищ и внедрение технологий, направленных на опреснение соленой воды и очищение сточных вод перед запуском их обратно в почву. Впереди планеты всей тут Израиль – воды в стране мало, и 70% используется повторно после очистки. Однако первый шаг в сохранении ресурса — за простыми людьми.

Перестаньте лить чертову воду из крана без надобности! — восклицает Алеша, и на сей раз он явно не настроен шутить. — Проверьте сантехнику, чтобы ничего не текло. Закрывайте кран, когда чистите зубы. Установите счетчики и научитесь уже видеть за цифрами в квитанциях реальный ресурс — невосполнимый. Пока процесс превращения воды в золото для нас обратим, мы богаты.

Александр Лесной: Студент защищает диплом, написанный нейросетью. Картинка, нарисованная нейронкой, занимает первое место на конкурсе фотографий — жюри не может отличить ее от настоящих снимков. Появляется сериал, сценарий которого пишет одна нейросеть, озвучивает персонажей вторая, а рисует всю анимацию третья. Мы задались вопросом: а смогут ли нейросети заменить журнальных авторов и редакторов?

Он витает в воздухе с прихода chatGPT — чат-бота на основе одной из самых продвинутых нейросетей, натасканных на работу с натуральными языками. До его появления сетки требовали знания программирования и хотя бы основных принципов работы с большими данными. Теперь же разработчики снабдили их «человеческими лицом» и сделали доступными — в том числе для экспериментов.

Наш цикл включал пять лонгридов одного объема и стилистики. В каждом должен был быть характерный персонаж, обширная историческая часть и экскурс в современность. То, что редакторы не знали, какой из текстов написан нейросетью, обеспечивало эксперименту определенную чистоту.

Ксения Жеглая: У каждого хотя бы раз в жизни бывает момент, когда его можно перепутать с ботом. У пишущих людей тем более, особенно когда мысль быстрее, чем слепой десятипальцевый метод печати, а дедлайн уже через час. Помня об этом, я не ждала увидеть сильный контраст между человеческими текстами и работой ИИ. «Я тебя не знаю, но я тебя отредактирую».

Возможно, статьи с более лаконичным форматом раскусить проще. Но в нашем цикле в каждом тексте присутствовал персонаж с колоритной (даже слишком) речью, а сами материалы готовил не один автор со стабильной стилистикой, а несколько, включая историков без опыта в публицистике. Все это делало черновики лоскутными в равной степени. И мы сразу договорились, что и глубина редакторской правки будет одинаковой.

Александр Лесной: Итак, требовалось доказать, можно ли получить готовый результат по нажатию одной кнопки — и распознает ли читатель подмену.

Тут начинаются оговорки. Первая: одной кнопкой дело не ограничивается. Чтобы просто добраться до чат-бота, нужно попотеть: компания-разработчик Open AI ограничила доступ к chatGPT для нашей страны. Это означает, что для регистрации потребовался VPN, заграничный номер мобильного телефона и почта на иностранном домене. У меня и VPN, и номер были из Нидерландов. 

Из-за огромного количества пользователей и запросов (а также из-за пресловутого VPN) сервис подвисал, а иногда вылетал с ошибкой. Общаться пришлось на английском: по-русски чат-бот понимает не очень хорошо и далеко не всегда выдает корректные ответы. В процессе можно было создавать несколько разных чатов, и система сама давала им названия по теме диалога. 

И вот я набираю первый запрос — и нейросеть выдает вполне осмысленный ответ. В этом действительно есть какая-то магия, немного пугающая.

Чат-бот помнит, о чем беседует с человеком в рамках одного чата, а запросы можно уточнять и расширять. Чем лучше они будут сформулированы, тем более полно ответит нейросеть.

Так какой же из них собрала нейросеть? Легко догадаетесь по запросам:

То есть сначала мы создали героиню, 27-летнюю девушку-программиста, затем запросили продолжение ее истории с большим количеством подробностей. А когда на руках было уже практически небольшое интервью, мы заказали боту полноценную статью на его основе — о том, как нейронные сети и чат-боты меняют Москву.

Алгоритм написал вполне связный текст на хорошем английском языке. После перевода и обычной редактуры он стал финальным материалом цикла — «Цифровые технологии в городе». Конечно, первичный текст несколько отличался от того, что вышло на сайте. Но редактировать его нужно было в той же степени, что и текст обычного райтера, который не очень глубоко разбирается в теме, но прочитал несколько статей и собрал на их основе некоторый массив текста.

Ксения Жеглая: Редактировать его пришлось, как текст автора, пребывающего в предельной стадии утомления. Множество повторов, зубодробительные абзацы-монолиты, гипертрофированный восторг перед городскими инициативами.

Александр Лесной: Присутствовала некоторая однотипность фраз, и было видно, что знания бота о мире заканчиваются временами пандемии. Это неудивительно, потому что сеть основывает свои ответы на информации из интернета, которую собирали до начала пандемии.

Ксения Жеглая: Главную героиню текста о будущем цифровых технологий бот назвал Василисой, Васей. С первых реплик она звучала, пожалуй, искусственно. Но это завершающий текст цикла, и до Васи у нас был уже и серб Алеша с ударением на первый слог, чуточку маниакальный сотрудник Мосводоканала (победитель внутреннего редакционного голосования «кто здесь бот»), и дедушка Абдулло с нечеловеческим (искусственным?) количеством инверсий в прямой речи, и бизнес-мусорщик Виталий с нереалистичной байкой про наступление бездомных на свалке. Вася так Вася.

Но скоро «автор» незаметно оторвался от реальности, а от формулировок пахнуло зловещей долиной.

«В 60-е годы прошлого века Советский Союз был очарован научным и прогрессивным образом кибернетики и перспективами планирования при помощи алгоритмов, учета и организации производства в масштабах всей страны с участием математических моделей и машин». Не думаю, что на такой пассаж способен живой человек, пусть даже написавший подряд пять лонгридов.

Александр Лесной: Часть редакторов смогла определить текст, как машинный, но было трудно сформулировать, в чем именно видна его механистичность. Наиболее точный ответ звучал как: он слишком выверенный и гладкий, в нем не слышно голоса автора. Но такой ответ дал человек, который очень давно и хорошо знает авторский стиль того, кто собирал весь материал и передавал его редакторам.

Ксения Жеглая: «…ядро Автоматизированной системы плановых расчетов Госплана заработало в 1984 году. <...> Полностью запустить систему чуть-чуть не успели – Союз распался в 1991 году, похоронив эту разработку. Параллельно с этим в Чили к власти на выборах пришли левые во главе с Сальвадором Альенде». Вот ты и попалась, железяка. Альенде слегка разминулся с распадом Союза, дело раскрыто.

Александр Лесной: Нейросети — не deus ex machine и не всесильная технология, которая нас заменит. За множеством статей о том, как нейронка создала диплом/роман/речь/фотографию/статью таится множество обстоятельств. Диплом, допустим, получил более чем скромную оценку, конкурс на лучшее фото не отличался качеством и серьезной конкуренцией, а статью пришлось перелопатить. 

К примеру, студии-разработчики компьютерных игр с ее помощью во многом оптимизировали процесс создания локаций, персонажей, а также различных однотипных предметов. И именно профессиональные художники пишут запросы и кидают изображения, которые нейросеть выбирает при выборе стилистики и настроения изображения, — а затем корректируют и доводят до совершенства. Просто то, что раньше занимало неделю, можно сделать за день, потратив ровно в пять раз меньше денег при том же качестве. 

В нашем случае написание текста-заготовки заняло намного меньше времени, чем обычно, — даже с учетом перевода с английского. Но при этом очень много времени было потрачено на дополнительную проверку фактов. Нейросеть основывает свои суждения на поверхностном прочтении массива статей в интернете, а они, мягко говоря, не всегда бывают точны и правдивы.

Нейронка много знает о мире, но знания эти поверхностны, и критично относится к получаемой информации она пока что не умеет. Оценивать и править полученный результат должен человек, исходя из своего кругозора, опыта и картины мира.

Ксения Жеглая: Ничего нового, работаем.

Меня зовут Виталий, и я алхимик, — улыбается человек в костюме. — Превращаю не ценное в практически бесценное. Сортировка и переработка — моя атмосфера. Если бы вы только знали, сколько всего выкидывают и какие деньги можно на этом заработать!

Ночью газели ездят, выуживают коробки, металл всякий — вот там моих субподрядчиков много. Человек в год выкидывает почти полтонны мусора. И там полно пластика, за который можно выручить минимум 200 баксов за тонну, упаковочных полимеров — до 150, и макулатуры по 20–30. А еще вывоз, и я уже молчу про размещение или сжигание, там свой мир, и я в него не лезу.

Виталий в этой сфере занимается многим, от обслуживания биотуалетов до сортировки и переработки мусора. Начинал еще подростком в начале девяностых — с выкусывания из старых советских плат частей с золотом и платиной. Потом понял, что самому искать не очень эффективно, и развесил объявления о скупке. А вскоре обнаружил, что собрал почти все платы в округе, и нужно двигаться дальше.

Взял приятеля, вызвал такси, прихватил чемодан с образцами элементов и бутылку — для начала переговоров. Поехали на свалку. Когда вошли внутрь, от запаха можно было сознание потерять — и тишина кругом. Только ветер пакеты гоняет. Заметили шевеление какое-то — оказался местный бездомный. Хотел удрать, мы его давай ловить — и тут из всех щелей как поперло на нас целое поселение! Я такие типажи только на видеокассетах в фильмах ужасов видел. 

Пришлось объяснять, что в чужие владения вторглись не просто так, а для делового предложения. Договорились, что за определенную плату будут платить бездомным по несколько долларов, а если те сразу выкусанные элементы будут приносить, то счет пойдет на вес, но дороже. Через неделю шестнадцатилетний Виталий и его друг уже вывезли со свалки сырья на пару тысяч долларов, а наш герой заработал себе на первую машину.

Что останется от городов через тысячу лет? Мне знакомый археолог сказал — немного руин и кучи мусора с выгребными ямами. И именно по этим кучам и ямам в будущем и определят, чем мы жили, как ели, и попытаются предположить, почему мы все это творили. 

Если раньше города обрастали кучами мусора и нечистот стихийно, то теперь все подчинено системе: банальная свалка стала весьма сложным инженерным сооружением, а канализацию так и вообще можно назвать произведением инженерного искусства.

От выгребной ямы до клоаки

Люди довольно рано поняли, что если ничего не делать с отходами жизнедеятельности, жить станет невыносимо. Принцип работы канализации, который работает и поныне, изобрели римляне, а канализационную систему, созданную в Риме еще до нашей эры, до сих пор частично используют городские коммунальные службы.

Римской системе помогал рельеф: вода поднималась с помощью насосов, а затем вместе с отходами стекала по свинцовым трубам прямиком в водоем. Из Рима этот принцип канализации перекочевал в провинции, а позже дошел даже до Парижа. Но после падения римской империи началась новая веха.

Это привело к эпидемиям, от которых вымирали целые города. Хроники сохранили для нас эпизод, когда король Фридрих со своими благородными рыцарями находился в Эрфуртском замке; пол в главном зале не выдержал, и самодержец вместе с благородными гостями провалился в ту самую выгребную яму. Его величество спасти успели, но много достойных мужей погибло.

С тех пор знатные люди перешли на туалеты-«скворечники». В средневековых замках до сих пор можно увидеть прилепившиеся к внешней стене будки с дыркой в полу, откуда все нечистоты с помощью каналов выводились в крепостной ров, заполняя все вокруг соответствующими запахами.

Первый в мире унитаз спроектировал Леонардо да Винчи, а первый унитаз со сливным бачком — Джон Харрингтон (предок актера Кита Харрингтона), специально для королевы Елизаветы I. В XVIII веке вместе с системой водоснабжения (и примитивной канализационной системой, все еще уступавшей античной) унитазы появились и в некоторых домах горожан. Сточные воды выводили на пустыри, которые естественным образом их фильтровали, а со временем превращались в луга и пастбища.

Говорят, первый нормальный биотуалет сделали для докеров в 40-х годах прошлого века. Деревянная конструкция с емкостью внизу устанавливалась на судна. Говорят, акулы капитализма таким образом решили проблему постоянных отлучек трудящихся с рабочего места. А современные биотуалеты — целая индустрия. Причем не столько изготовление, сколько обслуживание. Я одно время занимался поставкой химикатов и сдачей кабинок в аренду — горя не знал.

В Москве вплоть до конца XIX века работала система выгребных ям, но зачастую нечистоты сливали в водоемы и реки. Городские власти рассматривали разные проекты канализации, в итоге в 1892 году утвердили тот, при котором сточные воды из домов и фабрик идут в канализацию, а дождевая и талая вода — по водостоку в водоемы.

С этого момента канализационная система Москвы постоянно совершенствовалась. Столица росла, множилось число фабрик и заводов, отходов становилось все больше. Станции аэрофильтрации сменили поля орошения, из полученного осадка научились получать биогаз, который шел на отопление. А в 1970-х годах уровень очистки сточных вод позволил использовать эту воду повторно в промышленности.

Куда течет вода

Атмосферные и сточные воды разделены на две канализации: сточную и ливневую. Сточные воды поступают на очистку через систему трубопроводов и коллекторов. Основная часть трубопроводов ведет на юг и юго-восток — по течению Москвы-реки и понижению рельефа. Здесь расположены Люберецкие и Курьяновские очистные сооружения. 

Сначала вода проходит техническую очистку, оставляя в фильтре весь крупный (шире одного сантиметра) мусор, затем через «песколовки» (причем полученный песок вполне пригоден для повторного использования — в строительстве, например). Дальше отстаивается в течение двух часов и поступает в аэротенки для биологической очистки: в игру вступает смесь бактерий, так называемый «активный ил», который удаляет остатки загрязнений и оседает на дно при вторичном отстаивании воды. Сделав свою работу, активный ил возвращается обратно в аэротенки, чтобы снова очищать воду. Из ила, осевшего при первом отстаивании, получают биогаз, на котором работает мини-ТЭС. Станция служит резервным вариантом, чтобы не допустить слива грязных вод при отключении электричества. Биогаз вырабатывается здесь же — в метантенках. 

После всего цикла очистки вода возвращается в Москву-реку и ее притоки. В ливневую канализацию вода попадает через водоприемные решетки, которые устанавливаются на понижении улицы, чтобы вода естественным образом в них стекала. Дальше путь воды следует через дождеприемные колодцы и коллекторы на очистные сооружения, где проходит четыре стадии очистки и только после этого снова выпускается «на волю» в Москву-реку.

Сор из избы

В позапрошлом веке была теория, что рано или поздно города утонут в навозе, поскольку зависят от тягловой силы. Но появился двигатель внутреннего сгорания, и вот лошадей на городских улицах уже почти не встретить. Но утонуть города вполне могут — правда, в банальном мусоре. Чтобы любой горожанин осознал масштаб проблемы, городским службам и мусорщикам достаточно побастовать несколько дней.

Человечество генерирует огромное количество мусора, при этом над проблемой утилизации в обществе задумались не так уж давно.

Сначала мусор просто вывозили «за ворота» (одна из древнейших свалок, например, Геенна, долина к югу от Иерусалима, где сжигали все городские отходы). Продвинутые цивилизации озаботились переработкой: органика шла на компост, кости — на муку, металл и стекло — на переплавку. Появились старьевщики: они ходили по домам и собирали, собственно, старье. С течением веков сортировка мусора стала делом очень прибыльным. В одном из романов Диккенса рассказывается, как на мусоре делались целые состояния, ведь все получало вторую жизнь и продавалось (даже сажа — из нее делалась вакса).

Но в ХХ веке ситуация резко изменилась. Взлет технических возможностей удешевил производство — а следовательно, отпала необходимость в реанимации устаревших вещей. Товары и техника стали одноразовыми, их уже не передают из поколения в поколение, а при любой неисправности выбрасывают, чтобы заменить на более совершенную модель. Появился пластик — и оказался настолько же удобен, насколько и неистребим.

Поначалу мусор сжигали и закапывали, а затем вернулись к хорошо забытой идее сортировки. Правда, на этот раз обошлось без кочующих старьевщиков.

По дороге на свалочный полигон весь московский мусор проходит через сортировочный завод. Там отбирают все, что можно использовать еще раз. И конечно, делать это проще, когда мусор хотя бы частично сортирован. 

Сразу при въезде на территорию завода мусоровоз проходит радиационный контроль (или не проходит и тогда остается за пределами завода и дожидается приезда спецслужб). На приемной площадке машины разгружают, работники отбирают крупногабаритный мусор, а остальное с помощью погрузчиков отправляется на конвейер. Прежде всего отбирается ткань, пленка и стекло: эти отходы при дальнейшей обработке могут испортить оборудование завода.

Помните, что в общий мусор нельзя выбрасывать ненужную одежду? Она не только ломает машины и замедляет сортировку и переработку, но и впитывает в себя влагу органических отходов, а значит, для вторичной переработки уже не подойдет.

По этой же причине нельзя выкидывать в общий бак батарейки, лампочки и градусники. При погрузке мусоровоз может их раздавить, и вытекшие жидкости сделают невозможным переработку всего мусора.

После конвейера отходы попадают в роторный сепаратор, где отделяется органический и мелкий мусор. То, что отделилось, следует дальше под магнит, который выуживает металлические предметы. На этом сортировка мелкого мусора оканчивается, и он отправляется на полигон. 

Вторсырье, которое прошло роторный сепаратор, сортировщики перебирают вручную, причем каждый сотрудник отвечает за свой тип отходов. Для смешанного и рассортированного (горожанами) мусора предусмотрены отдельные конвейеры.

Часто слышу, что сортировать мусор не имеет смысла, потому что мусоровозы все равно свалят все в одну кучу. Это миф! Конечно, сейчас разрабатываются технологии на основе нейросетей, которые смогут заменить ручной труд при сортировке вторсырья, такие системы уже тестируются. Но даже за умной машиной вторсырье приходится все равно проверять, так что будущее в этой области пока за людьми.

Около 80% производимого нами мусора пригодны для вторичной переработки. Но в смешанных отходах переработать можно всего 8–10%. Выходит, и эффективнее, и этичнее начинать сортировку уже у себя дома. Потонем мы в мусоре или нет — зависит буквально от каждого.