В Москве можно забыться. Я понял, что это главное качество лучшего города на планете. Петербург, например, приумножит всякое состояние, будь то печаль, тоска или детская радость. Смоленск не заметит моих мыслей. Кострома заставит подумать о земле, о тело которой спотыкаются ноги. А Москва поймет и простит, подарит перо и три чистых листа, с которых начнутся новые повесть и жизнь. 

На первое время родственники приютили меня и мою девушку-стриптизершу в Царицыно. Название улицы я не помнил и, вероятно, даже не знал. Но целый месяц автобус, идущий от метро, вез меня, пять бабушек и сто тридцать семь билингвов-гастарбайтеров к месту, которое тетя гордо называла «Дендрарий». В Дендрарии мы жарили шашлыки, пили вино модной фирмы «Каждый день» из картонной коробки, наблюдали за справляющими нужду толстожопыми феями леса в панамах. А по утрам тот же автобус отправлялся обратно к подземке, но сперва приходилось выстоять очередь с уже родными сердцу таджиками и дотянувшими до рассвета старушками. 

В метро я забывал о всяких проблемах, потому что с гордостью читал журнал «Коммерсант.Власть». Пассажиры без интереса разглядывали меня и обложку, зевали и отворачивались, предпочитая получать свежую информационную лапшу исключительно через проводные наушники. Я доезжал до станции «Чистые пруды», выходил к окружающим вестибюль ларькам, пахнущим шаурмой и гостями столицы, и той самой шаурмой из рук гостей пробавлялся. Мне предстоял скучный рабочий день в юридической конторке, скрывающейся от органов в Потаповском переулке. За обедом я шел в «Золотую Воблу», своим шумом олицетворяющую душу Покровки. Там подавали пельмени и димедрольное пиво в суровых рамках бизнес-ланча. Я пил, дурнел и напрочь прощал себе невзгоды прошлого дня, до боли похожего на предстоящий. Москва помогала. 

Уже после армии я решил освоить Замоскворечье. Офис ныне исчезнувшей моей партии гордо стоял на Пятницкой, а рядом в «Корчме» подавали самую лучшую в мире горилку. К слову, там же армяне с ювелирной улыбкой продавали из-под полы заморские сигареты «Американ Спирит» и «Кэмел» в мягкой пачке. Я покуривал, шел к Третьяковке, затем топтался у лавочек на Болотной, где часто прогуливались девушки в маленьких пестрых юбках. Если ночь требовала любви, я брал очередную невесту под ручку и вел в мотель с нежным именем «Подушкин». Там каждый номер был приспособлен для утех, но того же не могу сказать о психике невест. Пожалуй, поэтому ни с одной из них не срослось до конца, но случилось до того искомое забытие: мне больше не снились прапорщик Правдиков, летящий в меня металлический табурет и косточки в рыбе на ужин. 

Там же писал первые очерки о безвременно умерших проститутках, а потом отправлялся к их выжившим копиям. Те адреса давно забыты, но в дебрях Лубянки до сих пор можно найти выцветшие таблички «Массаж с хэппи-эндом». Впрочем, больше воспоминаний оставила «Одесса-Мама» с ее котлетами и форшмаком. А еще Колокольников переулок, в котором почему-то думалось о прекрасном. На Чистых же прудах зачастую происходили грязные шабаши, от которых сейчас не осталось и следа. Разве что редкий, но очень интеллигентный бомж с ностальгией почешет затылок, посмотрит в даль ушедших времен и отправится завтракать в «Бобры и Утки». Вечером вместе с ним мы пойдем в «Современник», чтобы смотреть на что-то почти запрещенное. 

Впрочем, о Китай-городе, Солянке, Хитровке, Покровке и Маросейке не скажешь лучше, чем писал Гиляровский. Я же фанатом этих районов никогда не являлся: где-то там заслужил перелом носа, проиграл выборы и оглядывался на квартиру бывшей. Обо всем об этом давно хотелось забыть, с чем мне помогла головокружительная влюбленность в Пресню. Ей предшествовали приключения в Новой Москве близ Совхоза имени Ленина: там я уводил чужую жену, воспитывал совсем родных пацанят, ел курицу-гриль и смотрел в кинозале на трезвого Сашу Петрова в образе Гоголя. А еще в поселке Московский бывал настоящий контактный зоопарк, но ослик скопытился, и фанатам зверей пришлось переехать. 

Пресня. На улице Литвина-Седого близ Красногвардейских прудов началась моя новая жизнь. Я бегал по утрам, наслаждаясь парком, утками и тыльной частью бегущих за счастьем спортсменок. Я кричал им: «От себя не убежишь», мы пили кофе и даже иногда целовались. Но потом в доме начался капитальный ремонт, и гостями моей старой однушки стали подвальные блохи. Они кусали только меня, потому что кровь горяча алкоголем. Мои дети и мать их от блох предательски не страдали. Тем не менее нам пришлось съехать поближе к метро на улицу Анатолия Живова. Рядом располагалась управа, где я подрабатывал то ли советником, то ли юристом.

Вскоре Москва помогла мне забыть о чужих женах, заработать первый миллион и маленькую онкологию. Излечившись на Беговой, я отправился жить в одиночестве на просторы Гагаринского переулка. Мой кирпичный дом окружали древние церкви, и малиновый звон стал моим любимым будильником. Бывало, по выходным я коррумпировал звонаря, чтобы он не слишком уж расходился. Но, проснувшись, исправно молился, ставил свечи по случаю и предписаниям врача, не забывал никогда о душе. Все дурные мысли болтались за пределами Хамовников, а тут — ресторан «Воронеж», дом с рюмкой, «Ваниль» и любимая мною Пречистенка. Там было вкусно гулять, в лучший день на пути встречался музыкант Шнуров. С ним мы шли сквозь Остоженку к набережной и рубились в домино на диванах «Пьяцца Итальяна». Все бандиты вокруг нам завидовали, особенно когда мы кричали «Рыба!» и говорили о книгах Бориса Виана. 

А потом я полюбил театры и забыл вообще обо всем. За три дня до Нового года лучший друг привел меня в Большой на «Щелкунчика». Там у всех, конечно, были очень важные морды, дорогие платья, а детям полагались сменные туфельки. Я смотрел величайший балет и чувствовал себя частью чего-то большего: я как будто кусочек стейка в огромном и теплом рту. А после мы отправились в ближайший ресторан с оригинальным названием «Большой», где нам подавали утку с брусникой и вкусную французскую водку. За билет полагалась скидка 10%, но мне не пришлось платить. Свои же кровные я прогулял к вечеру в «Метрополе», где ввязался в спор с двумя темнокожими девушками. Впрочем, именно они стали спонсором одной из самых необычных ночей. 

Потом МХТ, Театр на Бронной и, конечно, покойный Гоголь-Центр. В последнем я впервые влюбился в актрису, с которой спустя пять лет прожил самые сумасшедшие полтора года моей жизни. Там же сцену топтал Богомолов, казавшийся мне тогда бесталанным, а сейчас очень даже сойдет. В Камергерском переулке часто посещали студенческий театр, курс мастера Писарева. Однажды молодежь давала «Ромео и Джульетту» без слов под «Пинк Флойд». Я тогда трижды прослезился, написал пять рассказов и мечтал о ночи с Джульеттой. Сейчас она выросла, остриглась под мальчика и переучивается на режиссера. А я знаю почти всех ведущих актеров столичных театров: с ними весело выпивать и играть в «шляпу». В театре же на Таганке можно влюбиться сразу в трех роскошных женщин: Старшенбаум, Ребенок и Исакову. Впрочем, лучше коснуться их творчества в случае случая. 

Вернемся к улицам: от «золотой мили» я частенько ходил к Патриаршим прудам. Мне нравилось бродить по Большому Афанасьевскому переулку и смотреть на дом с большим черным Котом Бегемотом. В нем жила моя приятельница-оппозиционерка Люська. Иногда мы вместе ходили в легендарный ресторан «Дом 12», где на веранде собирался весь свет темнейших сторон Москвы. Михаил Ефремов часто гадал нам на книге, а потом мы тащили его до дома в Плотниковом переулке. Там же располагался его любимый паб «Улисс» — тогда я еще не знал, что он назван в честь произведения, которое напрочь поменяет мое разбитое хроническим похмельем сознание. Впрочем, в «Доме 12» круглые сутки я позволял себе поправить здоровье, съесть котлету по-киевски, любоваться на черешню, закусывать совиньон сыром с плесенью. Там же обитали малоизвестные актрисы, с которыми я зачем-то спал для коллекции. На что-то большее не были годны они, а быть может, и сам я. 

Когда водились оранжевые купюры, я поднимался на крышу упомянутого выше «Воронежа». Там всегда делал один и тот же заказ: суп с потрошками без потрошков, одну котлету из цыпленка (соус отдельно), жареную картошку, сто пятьдесят грамм иностранной водки, стакан молока и горсть голубики. Зимой же меня принимал третий этаж ресторана, где играет до сих минут пианист Сергей. Он выстукивал ноты, а я на весь зал напевал «Москву» Магомаева, потом приходилось играть с кем-то в шахматы или вовсе обещаться к женитьбе. Однажды глупая девушка фотографировала не храм Христа, а его отражение в окне. Я засмеялся, поправил ее, а после мы прожили целый год и чуть не спились. Пожалуй, она и сейчас забавляется тыквенным латте где-то возле «Антипы». 

Хорошенько забыться можно и по бульварам. Сотни раз я вставал на камушки Гоголевского, оставлял за спиной лодку Шолохова вместе с лошадиными головами, шел к Арбату, где ненавидел гнусавых уличных певцов и тешил пузо сосисками в тесте, изготовленными в кинотеатре «Художественный». На Никитском бульваре высокомерно ругали режим в «Жан-Жаке» те лица, кого в наш день и в стране не увидишь. Дальше столь же либеральные «Дети райка», которых снесли к чертовой матери. Или не снесли, а снеслись сами, Бог с ними. И вот перед глазами монументальное здание ТАСС, читаю: «Ксения Собчак заявила…» Дальше уже не читаю, потому как иногда лучше и не кончать начатое. На Тверском бульваре вечные ярмарки, фестивали цветов и варенья, средневековые реконструкции и мороженое, которое красивая азиатка окунает в чан с шоколадом. И вот он: легендарный ресторан «Пушкинъ».

Чего только не случалось в зале «Библиотека», а потом и на первом этаже местечка Деллоса. Когда-то туда оптом завозили китайцев, и днем можно было выучить ныне модный язык, восхищающийся груздями и бифштексом. К вечеру сюда могли заглянуть и дамы с ожидаемой социальной ответственностью: однажды я вздумал угостить таких шампанским, с уверенностью решив, что все эти дамы просто так и бесплатно в меня влюблены, ведь смотрели с любовью. Но официант, иммерсивный артист общепита, остановил меня: «Это всё проститутки, сударь. Не нужно». Другим днем я изрядно матерился, так как из меню вывели клюкву в сахаре — тот же кравчий молвил: «Досадно, сударь, досадно». А однажды меня выворачивало в уборной накануне встреч с избирателями, и метрдотель услужливо положила махровое полотенце близ унитаза, чтобы «коленки у сударя не болели».

Хамовники я покинул в 2022 году и переехал в место, где соединяются глупость и мечта, — Патриаршие. Некогда тихий квартал, воспетый Булгаковым, превратился в центр жизни тех, у кого и вовсе жизни не случалось. Я отчетливо помню ощущения от первой встречи с Патриками, после которой позвонил главной женщине жизни и с дрожью в голосе произнес: «Мама, ты не представляешь, какие бывают женщины».

Здешние места — настоящий ЦУМ в мире слабого пола. Кровожадные особи класса «люкс» ежедневно выгуливают покупки, губы и попы, с остервенением накачанные под присмотром любовника-тренера. Даже в лютый мороз из нежнейших шубок вываливаются напрочь холодные изнутри женщины, от которых мужское либидо за секунды летает по рельсам американских горок. Летом же тут почти не принято одеваться — три часа на веранде местного ресторана равносильны годовому абонементу лучшего порносайта. 

Я люблю Патриаршие, хоть и скажут, что это вычурно и банально. Это сказочная деревня посреди главного мегаполиса мира. В «Уильямсе» я впервые встретил покойного старика Багирова. Мы пили виски, он курил сигарету и случайно стряхнул пепел на длинноногую девушку, сидящую у нас в коротких мужицких ногах. Она возмутилась, я ретировался в клозет, где долго натирал руки кремом, чтобы не застать конфликт. По возвращении Эдик уже договаривался о сексе втроем у него дома на Рублевке, девушка была агрессивно не против. Я испугался, и зря: таких приключений сто раз не бывает. В «Уильямсе» же за тем самым круглым столом в окошке я написал лучшее из того, что мой читатель льстиво называет «рассказы». 

В желтой комнате местного бара «Хэппи Энд» у меня случилась первая топ-модель, с которой я прожил три дня. Моя писательская квартирка площадью 25 квадратов располагалась прямо на углу Малой Бронной и Спиридоньевского переулка. Там, под крики пьяного города, мы три ночи пытались сделать голубоглазых детей, но все происходит впустую, когда без любви. Современные «писатели», оскорбляющие нас отсутствием явных и скрытых талантов, скажут: на Патриарших любви и не сыщешь. Они же болтают пером, что в Москве не бывает высокого чувства. Я бы их матернул, и скажу прямо вслух, прямо здесь, у печатной машинки на балконе ресторанчика «Маритоццо»: любви здесь полно, просто скудный любить не умеет. Для моей же широкой души подходили миллионы из чувств, просто с той моделью за плотской химией лучшего не случилось. Так и вся Москва: любит тех, кто умеет любить. Бесталанных безбожно сношает. Но забудем об этом. 

Одно из болезненных расставаний я переживал в «Маме Туте». Рот давился хинкалями, слезы капали в чачу. Официантки смотрели за мной, будто я им родной и немного больной. На Патриарших вообще принято дружить с персоналом тех мест, где на душу льется вино. Гостеприимны и в австралийской пещере Cutta Cutta, а в «Пинче» и вовсе часто угощают кофиём с коньяком. Для баланса, минуя Козихинский, я бреду к «Циникам» за здоровым десертом. Потом стою у синагоги, смотрю на «Аист», бабочкой соскальзываю по блестящим ногам местных девушек с сумками по цене моей почки. Дворами попадаю в Гранатный, сквозь арку и в храм, где венчались Пушкин и Гончарова. А потом можно и на Поварскую, в Центральный Дом литераторов и одноименный ресторан. Но прежде надо прилично одеться. Без приличий и в поисках женщин лучше нос показать в «Биг Вайн Фрикс» — там и танцы, и виски, и даже клубника в ненастную пору. 

За этим сбежал на Тишинскую площадь, где до сих пор забываюсь от мест, где можно забыться. Сквозь дюжину минут ноги вновь приносят меня в «Эсстетик», где я потребляю две «дуни» — бармен Саманта с невероятно красивыми губами наливает заветную самогонку без слов. На бокал «Лансона» заглядываю в Kynsi, самый лучший салон красоты во вселенной. Там всегда можно встретить уютно ухоженных женщин, уважающих стиль и московских писателей. Затем я хватаю заряженный творчеством ноутбук и бегу к «Ритцу», на крышу которого можно добраться сквозь толпы арабов. Там любимый ресторан «О2» и совсем уж невероятный вид на Москву. Когда я сомневаюсь в исходе свидания, то беру с собой женщину, плод и источник сомнений. Женщина смотрит закат и уже через час покорно снимает одежду. Так работает и опьяняет Москва.

За случайной романтикой я зачастую ползу в сад «Эрмитаж». Вот уж где самая бесшабашная и творческая публика, от операторов до театральных критиков с кислыми щами. Именно здесь, на «Веранде 32.05», загораются будущие каннские львы, героини отечественных модных сериалов и даже никому не нужные тренеры по актерскому мастерству. На траве, под пледами, с джин-тоником в руках там кипит настоящая дистиллированная жизнь, которую люди постарше ласково называют молодостью. Ну а если закроется сад, а вакантное место в постели до сих пор не занято, можно отправиться в «Игги Паб» на Большую Никитскую. Там издревле водятся юные авантюристки, готовые к самым крутым виражам и минутным приключениям. Таких я называю «Платиновая коллекция Игги Паба». Впрочем, главное в таких делах — безопасность.

На Петровке теперь существует не только полиция. Впрочем, именно благодаря слугам закона здесь не шумят моторы патриарших аборигенов. Прямиком в Петровском переулке живет один из старейших столичных театров, когда-то именуемый Корша, а теперь зачем-то Театр Наций. Там играет Завулон из «Дневного дозора», вместе с ним еще три десятка почти постоянных персонажей, не сложившихся в труппу. Застать там можно и спектакли великого Могучего, после которых прямая дорога во Францию — ресторанчик L’Atelier на той самой Петровке. Здесь прекрасные Настя и Аннеля готовят луковый суп, принимают гостей, а однажды за соседним столом была замечена настоящая Сабина Ахмедова. Короче, тронуть взглядом эффектных женщин и смурных байкеров можно именно в «ателье». 

Забыть зиму поможет «Узбекистан». Летать не люблю, а значит, шагаю по Неглинной, где расположен один из самых старых ресторанов столицы. Там подают лучший в городе плов, чебуреки и ачучук с острым перцем. Интерьер, который моя подруга, бывшая редактор одного из моднейших журналов, назвала «незабываемый чеченский ампир», обустраивали те же творцы, что и строили дворец президента Узбекистана. Здесь танцуют животом и поют музыканты.

Модно утрачивать память в гостях у Зарьковых: «Горыныч» и «Икура». Там всегда зависают известные рэперы, честные инфоцыганки и уже пресловутые мною актрисы. Самый вкусный в городе хлеб, и лучшее саке на втором этаже. Если хочется прямо тяжелого люкса, я бегу вслед за кроликом на Смоленскую. White Rabbit открылся мне полгода назад, с тех пор там случались лучшие случки с влюбившимися в мои буквы журналистками и содержанками, по ошибке решившими, что у меня водится рубль. А однажды с веранды ресторана я наблюдал за эротической фотосессией на крыше соседней пятиэтажки. Голая блондинка попала под ливень и смешно поскакала на каблуках по гудрону. Чего не сделаешь ради хорошей анкеты. Да и тело ее впрямь являлось искусством. Но она об этом зачем-то забыла. 

Мои мысли о Москве превратились в гастрономический тур. Неискушенный читатель подумает, что это реклама и я утонул в интеграциях. Но любой молодой коренной (и даже совсем молочный) москвич подтвердит, что Москва — это рестораны и бары, за которыми кроются улицы, по которым до них добираемся. Я фанат переулков, бульваров и скверов. Могу вечером гулять возле «Стрелки», а затем по Каменному мосту, чтобы к ночи потешиться пивом в «Белфасте» близ Новокузнецкой. Обожаю бродить по просторам Мещерского парка, где загорают стройные и поглощают блинчики в «Чайной» упитанные москвичи. Там же вечно катается на велосипеде любимая мною красотка по кличке «Ром-баба». Историю имени не раскрою — рискует обидеться. 

Москва стала городом, в котором приятно сочинять мечты. А любой город становится миром, если ты в нем кого-нибудь любишь. С утра и до ночи я ловлю кавалькады романтических чувств к каждой плиточке города под ногами. Шикарные женщины, сильные мира в костюмах, безумные юноши на электросамокатах (игрушка Сатаны), почти плюшевые собачонки и, конечно, сам я — это все огромная и напрочь не забываемая мозаика нашей столицы. 

Когда-то мне было 17 лет, и я совсем не впервые услышал по радио песню «Город» группы «Танцы Минус». «Это про Москву», — сказала мне мама. «Когда-то я там окажусь», — ответил я. Сейчас я сижу в Level2 у камина, пью виски и слушаю в наушниках заветную музыку и хрип Петкуна, наблюдая за очаровательной загорелой брюнеткой в смешных штанишках. Я уже прокатился в тех самых лимузинах в обнимку с настоящими звездами, нанюхался духов и бензина, но до сих пор не пропал и простуженно продолжаю верить в сказку. Уверен, у каждого, кто чудом попадет в столицу, все эти чудеса впереди. Потому что город — страшная сила. Не забывайте об этом. 

Гоpод-сказка, гоpод-мечта,

Попадая в его сети, пpопадаешь навсегда,

Глотая его воздух пpостyд и сквозняков,

С запахом бензина и дорогих духов.

Год назад не стало моего друга и литературного наставника Эдуарда Багирова. Однажды, когда мы пили ирландский виски на Патриарших, я соврал, что читал его первую книгу «Гастарбайтер». Эд не стал допрашивать, а лишь сказал: «Ты же понимаешь, что эта книга про меня?». Я кивнул, но понял лишь несколько дней назад, взахлеб проглотив ее от первой до последней страницы.

«Гастарбайтер» — книга про хорошего парня, настоящего героя нашего времени, который решился поехать в Москву. В годы повествования столица больно кусала приезжих, была обманчиво ласковой, непостоянной, истеричной, но любящей каждого, кто смог покорить ее сердце.

Багиров показал миру историю, в которой узнает себя каждый «понаехавший» и «лимита». Я подготовил пять цитат из книги. За каждую из них хочу сказать слова благодарности герою и автору.

О работе

Однажды я ехал в автобусе из Смоленска в Москву, и попутчик-беларус сказал мне: «В Москве можно деньги споймать». Лишь спустя время я понял смысл сказанных им слов. Понял, когда реально «споймал» первую работу, а затем и первые деньги. Об этом состоянии пьянящей эйфории пишет Багиров.

В полном шоке я вышел на мороз. У меня теперь есть работа! Работа в Москве! Жизнь налаживается! Теперь я во всяком случае не буду голодать. Я не знал, что мне придется делать. Я вообще об этом не думал. Мне было наплевать.

И уже через пару недель и несколько страниц каждый приезжий понимает, как в Москве легко потерять все, что имеешь.

Еще вчера утром у нас были деньги, работа и очень приличное жилье, а у меня еще и любимая девушка. А сейчас мы шли пешком в ночь через все Пушкино, потому что не было средств даже на автобус. Шли для того, чтобы неизвестно какое время жить с вонючей старухой, в убогой однокомнатной квартире, пока не найдем хоть какую-то работу. Две скрючившихся от холода тени продирались через какие-то неосвещенные дебри, поминутно спотыкаясь и оступаясь на раздолбанном асфальте. Два нищих, беспаспортных бомжа, каждый двадцати двух лет от роду, не знающих, что они завтра будут есть.

О любви

Москва — это любовь. Поселившись на «ВДНХ», я немедленно влюбился в девушку, вяло потягивающую ром-колу в местной «Чайхане». В тот вечер мы почти отправились в ее однушку напротив рюмочной в Зюзино, но по дороге в метро к нам пристали цыгане, тусующиеся у гостиницы «Космос». Они схватили мою первую любовь за белоснежное запястье, я матом послал их, почти завязалась драка.

В конце концов, табор испугался похода в небо и отвалил, а девушка плюнула мне под ноги со словами: «Придурок смоленский, они же мне погадать могли». Я понял, что без прописки мне здесь не жить.

К слову, прописки у меня нет до сих пор. Но я узнал свои эмоции в строках Багирова.

Я долго думал над этим. Может, это моя непозволительная наивность — думать, что место рождения никак не является критерием ценности отдельно взятой личности? Может, тот факт, что я вырос в Каракумах, а не в ближайшем Подмосковье, ставит ее поселкового гопника-мужа несоизмеримо выше меня априори? А почему тогда в Третьяковскую галерею «коренная» Ира впервые в жизни попала со мной, а не с «коренным» же мужем? Почему в двадцать своих лет она не читала ничего, кроме обязательной школьной программы и десятка томов Марининой? Почему ее «коренной» муж-менеджер, обожравшись девятой «Балтики», перманентно разбивает в родном поселке уличные фонари и заблевывает лифт в собственном подъезде аж по самый потолок? Тонны прочитанной мной литературы, сотни тысяч нот выученной на память классической музыки — они разве никак не приблизили меня эволюционно к одноклеточному торговцу мылом, чье преимущество лишь в том, что он родился от Москвы в двух километрах, а не в трех тысячах, как я? Неужели я достоин презрения просто потому, что не имею в паспорте синего штампа о московской прописке, хоть вдоль и поперек на практике выучил топонимику этого города лучше многих москвичей и люблю ее гораздо сильнее?

О музыке

Багиров обожал классическую музыку. Любит классику и герой книги, простой парень из нижегородских Кулебяк.

С моей точки зрения, «Паяцы» ни одному из трех великих теноров не даются так пронзительно, как Доминго, тут бессилен даже мой любимый Паваротти, не говоря уж о бледноватом Каррерасе. Хотя, наверное, это чистой воды вкусовщина, ведь все трое непревзойденны по-своему. Особенно меня зацепило первое прослушивание их лос-анджелесского концерта, под руководством Лало Шифрина. Я вообще нахожу, что этот альбом не в пример ярче отражает как самобытность каждого из них в отдельности, так и их слаженное трио, хотя бы «Ля донна мобиле» — это же головокружительно! Совсем не так, и даже бледновато звучат они в квартете с Монтсеррат Кабалье, и никакое это не кощунство и не понты полуграмотного дилетанта, просто Кабалье сама по себе настолько самодостаточна и неповторима, что, по моему личному восприятию, ее эксперименты с тремя великими имеют ненужный налет какой-то эпатажной эклектики. Это как если бы в лунную россыпь бриллиантового колье вдруг вставили, ну, допустим, рубин или изумруд. И красиво, конечно, и дорого смотрится, а по сути – полная ерунда и безвкусица.

Об интернете

Эд одним из первых освоил российский интернет. Созданием портала «Литпром» он умудрился собрать на одном сайте всех молодых (и не очень) талантливых писателей страны. Кто-то спился, кто-то исписался, но многие пробились на вершину именно благодаря «Литпрому». Туда до сих пор пишу и я, попутно кланяясь Багирову и интернету, о котором он пишет с большой буквы.

В Интернете я познакомился почти со всеми людьми, кого сейчас знаю. Даже с тобой. Все мои дела начались с Интернета. Все, что я имею сейчас и буду иметь дальше, без Интернета было бы абсолютно невозможно. Если бы не Интернет, я бы до сих пор бегал по улицам и торговал батарейками.

О Москве

«Гастарбайтер» издан в 2007 году. С тех пор Москва круто изменилась. Но книга Багирова до сих пор остается инструкцией по выживанию в любой среде. «Гастарбайтер» учит каждого оставаться человеком даже в мире озлобленных и жестоких зверей. Это сложно, сильно сложнее, чем «споймать» деньги или купить квартиру в Хамовниках. Багиров это умел.

Если вы собираетесь приехать в Москву — прочитайте эту книгу. Если вы уже здесь, сидите в дорогом ресторане с бокалом хорошего вина в руках — прочитайте ее дважды. И полюбите Москву так, как ее любил мой друг Эдуард Багиров.

Наверное, именно в ту минуту я вдруг со всей остротой осознал окончательно, насколько сильно я уже люблю этот город, вместе с его жителями, отмороженными ментами, азербайджанцами, молдаванами, белорусами, таджиками и хохлами. Люблю это гребаное Зюзино, богом забытое Бескудниково, люблю Садовое кольцо, мавзолей, метро, Казанский вокзал и даже станцию «Москва-Сортировочная». Люблю и никогда никуда отсюда не уеду. Отныне мой дом — здесь.

Фото обложки: Wikimedia Commons

«МН»: Расскажи, как ты попала в Россию. 

Манижа: Моя история достаточно банальная, трагичная, с одной стороны, но с хэппи-эндом. И связана с войной в Таджикистане. Страна была классной, светской, мои родители были современными, талантливыми людьми с мечтами и целями. А потом наступила эта сокрушительная, нечестная война. Я не знаю справедливых войн, — но эта была очень жестокая. Моим родителям пришлось бежать. Ближайшим государством была Россия, и они сбежали в Москву. Мне было три года, я не помню войны, но помню, с чего начался мой путь здесь. Закрываю глаза — и вспоминаю детский сад. 

«МН»: Где это было?

Манижа: Родители переехали в район Строгино. Денег не было вообще, мы снимали супер задрипанную однокомнатную квартиру. Нас было много. Было тяжело.

«МН»: Много — это сколько? 

Манижа: Потихоньку приезжали все, кто бежал оттуда. В итоге моя мама воспитала пятерых детей. Очень серьезная и сильная женщина. С нуля, не имея в Москве ни связей, ни друзей, не имея денег или статуса, который оставила в Таджикистане. Она начала работать уборщицей, еще продавала футболки в метро, на улице. 

«МН»: И вот ты попала в детский садик. Что помнишь? Как ассимилировалась здесь? Ты хорошо по-русски говорила? 

Манижа: Я вообще не говорила по-русски. Не могла объясниться. Меня не называли по имени. Были случаи, когда называли «черножопой». Я помню все это очень хорошо, но мне повезло с семьей — она меня всегда защищала. Не ругалась ни с кем и доспехи на меня не надевала — нет. Доспехом было доброе слово. Мама пришла в садик, спокойно поговорила со всеми детьми, объяснила, что такое «черножопые» и почему так нельзя никого называть, неважно, какой ты национальности. Ей удалось как-то объяснить это маленьким детям, у меня появилось много друзей. 

«МН»: Это же не была ненависть какая-то, это было недопонимание? 

Манижа: Не существует добрых и злых. Есть фраза «не ведают, что творят». Это просто невежество. Необразованность. Особенно дети, они не знают, что такое «черножопые». Не было такого, что однажды утром они проснулись и услышали это слово в своей голове. Они услышали в обществе – от своих родителей или где угодно – и передали своим сверстникам. 

«МН»: А родители почему так говорят? 

Манижа: Опять же: от невежества, необразованности, страха. Когда ты видишь приезжего человека, которому трудно объясняться, сразу же возникает инстинкт самосохранения. Человек транслирует этот страх, он сам боится, а ты боишься взаимодействовать с ним, и вы оба прикрываете свой страх агрессией. 

«МН»: Позже у тебя возникали подобные проблемы? 

Манижа: К сожалению, такие проблемы существуют до сих пор. Особенно последние несколько недель моей жизни. Не могу сказать, что это мешает мне жить или делать то, что я делаю. Все равно я иду к своим целям, своей мечте, отвечаю за собственные поступки. И до сих пор я не знаю, когда пойдут на убыль расизм и ксенофобия. За это я не могу ответить, к сожалению. Но могу ответить за то, что делаю — здесь и сейчас. Я стала примером для многих людей, детей. Да дело даже не в возрасте. Дело в том, что они видят меня в медиа и понимают, что можно добиться очень многого.

«МН»: Надо пытаться перевоспитать тех, кто…

Манижа: Ни в коем случае нельзя отвечать ненавистью на ненависть. Я уверена, что надо вступать в дискуссию с людьми, у которых мнение отличается от твоего. Когда мы сталкиваемся лбами с людьми, у которых противоположное мнение — это развитие. Это трение и сдвигает ксенофобию с места. Оно и меняет отношение друг к другу. 

«МН»: Эта ненависть — она только в интернете? У меня впервые в жизни возникло ощущение – хоть я давно работаю в интернете – что здесь очень много расистов, ксенофобов, сексистов и гомофобов. Ты считаешь, что это отражает картину общества? Или люди, с которыми ты общаешься, другие? 

Манижа: Я считаю, у нас так принято — в нашей культуре о хорошем молчат. Не принято громко говорить о хорошем. А когда люди злятся – что они делают? Кричат. Зло выглядит ярче, но сила зла не ярче. Добрых людей все равно будет больше, я в этом уверена. 

«МН»: Вот это зло по отношению к тебе — как ты думаешь, есть какие-то конкретные претензии? Или люди в интернете злятся, потому что их все достало? Жизнь тяжелая. 

Манижа: Людям говорят плохое не от хорошей жизни. Ну и в интернете ты не несешь никакой ответственности. Не думаю, что на улице кто-то ко мне подошел и сказал бы что-то в лицо. За все это время на улице я ни разу не слышала того, что люди пишут в комментариях. 

«МН»: А хорошее говорят в лицо? 

Манижа: Хорошее — да. Обнимают, поддерживают. Парадокс? Парадокс. 

«МН»: Это два разных мира. 

Манижа: Конечно. Существует статистика, что в американском YouTube 30% комментариев – негативные, а 70% – положительные. В российском — наоборот. У нас так принято: если нам что-то не нравится, мы высказываемся! 

«МН»: А ты сама такая же? 

Манижа: Конечно. Но я никогда не писала гадости в комментариях. Никогда не писала матом, не писала агрессивные, националистические комментарии. И в жизни никогда себе такого не позволяю и считаю это отвратительным. Это неправильно. Так нельзя относиться к людям. 

«МН»: Тебе попадает в сердце эта ненависть? Или у тебя барьер? 

Манижа: Да нет. Не существует такого барьера, это не может ни ранить, ни застрять на какое-то время. Но я не одна, и это помогает мне справиться. Броня — это не значит, что ты один такой уникальный и способен бороться с хейтом. Броня это поддержка и любовь, а ее немало. 

«МН»: Вернемся к детству. Ты с детства в России, ты русифицировалась, то есть впитала культуру? 

Манижа: Я — идеальный кейс для националистов. Я беженец, который ассимилировался просто прекрасно. Я говорю на русском. Делаю что-то хорошее для нашей страны. В какой-то момент я стерла себя ластиком. 

«МН»: В смысле «стерла»? 

Манижа: Свою идентичность. 

«МН»: Обнулила и впитала новую? 

Манижа: Конечно. Я посчитала, что если хочешь добиться чего-то — нельзя говорить с акцентом. Нельзя носить национальную одежду, потому что на тебя будут косо смотреть, смеяться над тобой, не пустят куда-то. Сейчас наоборот: я начала носить национальную одежду, начала уважать и ценить свой акцент, перестала стесняться высказаться как-то неграмотно. Я живой человек и русский язык для меня очень важен. Но мой внутренний язык не менее важен. 

«МН»: А какая у тебя идентичность? 

Манижа: Я недославянка, недотаджичка. Это навсегда, и иначе уже не будет. В Таджикистане я уже не чувствую себя своей. Здесь я еще не своя. И вот это «еще» длится очень долго. 

«МН»: Тебя это расстраивает? 

Манижа: Когда-то расстраивало, но нельзя расстраиваться. Сейчас я думаю, что это мой почерк. Я могу себя определить. Это счастье, когда ты можешь себя определить. 

«МН»: Что тебя вдохновляет? 

Манижа: Мне очень нравятся реальные истории людей. Раньше, когда у меня было плохое настроение, я обожала включать документальный фильм про какого-нибудь исполнителя, актера, режиссера. Мне не были интересны их музыка или их кино, но было интересно, как они жили, как справлялись с обычными бытовыми трудностями. Все это не может не вдохновлять. Пример других. 

«МН»: А кто для тебя стал примером? 

Манижа: Нина Симон, Боб Марли, Мария Каллас, Билли Холидей — у них у всех жизнь была трагичной, тяжелой. Вообще, если по-настоящему углубиться в жизнь любого артиста, вы увидите, что за его успехом стоит нормальная человеческая травма. 

«МН»: Когда у тебя случился успех – я помню «Крокус», – и все, что сейчас происходит, — у тебя не закружилась от этого голова? 

Манижа: Нет. Я до сих пор не считаю себя популярным человеком. До сих пор думаю, что могу больше и буду делать больше. Плюс, когда я вижу перед собой цель, то все, что вокруг — не отвлекает меня.

«МН»: Никакой звездной болезни? 

Манижа: Не мне судить, но мне кажется нет. Кто-то скажет: вот, она со мной не поздоровалась, она не так ответила на сообщение, не подняла трубку — она точно «зазвездилась». Конечно, такие люди найдутся. Может, человеку плохо, он в своих мыслях и не заметил тебя. Он не специально это сделал. Но мы хотим придумать и навесить ярлыки. 

«МН»: Что ты своим творчеством хочешь донести? Ты чувствуешь себя мессией? Хочешь что-то поменять? Или для тебя это просто способ заработка, самореализации? 

Манижа: Заработок и реализацию можно в других сферах получить.

Иначе это какое-то самолюбование. Я говорю конкретно про себя, не хочу оскорбить кого-то. Мне хочется менять мир к лучшему. Потому что я не могу себе позволить иначе. Я оборачиваюсь и вижу, как много ушло из жизни людей, которые старались сделать многое – и что, мы теперь должны забыть об этом? Должны делать что-то другое? Это было бы оскорбительно по отношению к тем, кто уже ушел, вложив много любви и сил в этот мир. 

«МН»: У тебя получается? 

Манижа: Да. 

«МН»: Ты чувствуешь это? 

Манижа: Конечно! Любая ситуация в моей жизни так или иначе приводит к какому-то изменению. Хорошему, чаще всего. 

«МН»: Тема домашнего насилия в твоем творчестве — почему она тебя заинтересовала? Как тебя коснулась? 

Манижа: Это зло, которое существует среди нас до сих пор. Оно было и когда я была подростком, — я видела это вокруг себя, у своих знакомых. И впоследствии замечала у своих близких подруг, и меня удивляло, почему это зло существует до сих пор? 

«МН»: А почему? Где проблема? Мне интересно. Я лоббирую как могу закон о домашнем насилии, но до сих пор не могу понять — почему это происходит? 

Манижа: Как минимум на государственном уровне должна быть защита. Смотри — так поступать нельзя. Это уже немного меняет людей, правда? Эта проблема очень емкая, очень противоречивая. И пока мы не окажем помощь жертвам, не начнем говорить с абьюзерами напрямую — мы не изменим ситуацию. Пока мы здесь с тобой сидим и разговариваем, какой-то ребенок растет в семье, в которой родители друг друга бьют. Этот ребенок будет жить с травмой очень долго и возможно, к сожалению, сам станет абьюзером. Знаешь знак бесконечности? Он какой-то удручающий. Его хочется надломить. 

«МН»: Как что-то изменить в головах? Твое творчество меняет? 

Манижа: Творчества недостаточно. Оно задает тебе направление. Дальше надо работать с проблемой. Проходить терапию. Если находишься в тяжелой ситуации, если ты жертва — тебе надо обращаться за юридической и психологической помощью. Если тебя никогда не касалось домашнее насилие и ты не знаешь, что это такое — не будь холодным, не будь безразличным. Возможно, кто-то за стенкой причиняет другому боль — вызови полицию. Не бойся действовать! 

«МН»: Ты решила заниматься проблемами женщин, потому что ты женщина? 

Манижа: Я человек. И мне не нравится, когда люди друг друга бьют. Не нравится, что существует несправедливость. Если я могу сказать об этом и мне ничего не мешает – а мне ничего не мешает – я буду об этом говорить. 

«МН»: Ты считаешь себя феминисткой? 

Манижа: Да, я считаю себя феминисткой. 

«МН»: А что такое феминизм? 

Манижа: Гармония. Человечность. Доброта. Осознанность. Я сейчас буду перечислять и окажется, что многие люди даже не подозревают о том, что они феминисты. Это образ жизни. Когда я знаю, что при любом раскладе у меня есть выбор. Поверь, очень многие люди не знают, что у них есть выбор. Они считают, что они его не заслуживают или у них его нет. Им кажется: «Нет, этого я сделать не смогу». Почему? Потому что кто-то убедил их в этом. 

«МН»: Мне кажется, это не связано. Обязательно быть феминисткой, чтобы понимать, что у тебя есть выбор? 

Манижа: Конечно! Когда ты делаешь выбор, ты несешь ответственность. Есть ответственность и то, как ты с ней справляешься. Остаешься в первую очередь человеком. Не вступаешь в кровопролитие. Не можешь пройти мимо человека, который нуждается в чем-то. Когда ты толерантен в своих высказываниях, в своем поведении — это и есть феминизм.

«МН»: Ты не осуждаешь женщин, которые нефеминистки? 

Манижа: Нет. Это их выбор. 

«МН»: Сторонница патриархата — это плохо? Я часто такое читаю. 

Манижа: Нет, я не осуждаю никого. Это право этих женщин. И если они счастливы, то кто я, чтобы мешать их счастью? 

«МН»: Расскажи про свою общественную деятельность. Чем ты сейчас занимаешься? 

Манижа: Хочется открыть свою НКО. Мы уже готовы. НКО будет нацелена на помощь женщинам с иной ментальностью в ситуациях домашнего насилия. До этого мы выпустили приложение SILSILA — кнопка помощи, которая дает возможность человеку, попавшему в кризисную ситуацию, рассказать близким, где он находится и где рядом центры психологической и юридической помощи. Также я много работаю с детьми-беженцами. Более двух лет я сотрудничаю с ООН, в прошлом году получила мандат Посла доброй воли. Первой от России. Моя роль в том, чтобы через творчество транслировать духовные ценности, говорить о проблемах беженцев, расизма, неприятия. 

«МН»: И последний вопрос. Представь, что рядом с нами талантливый ребенок, который считает, что достоин чего-то большего, чем то, что у него есть. Что бы ты ему сказала? Чтобы он поверил в себя? Мне кажется это самое сложное — поверить в себя. «Как успеха добиться?» 

Манижа: Я скажу: «Не бойся делать ошибки». 

«МН»: Спасибо!