Илья Миллер

Они позаимствовали свое название садомазохистского романа писателя Тони Конрада, а одну из основных песен назвали Venus In Furs — в честь повести австрийца Леопольда фон Захер-Мазоха, наделавшей немало шуму во второй половине XIX века.

На обложке их дебютного альбома был приклеен яркий экзотический фрукт, издавна служащий основным фаллическим символом. Этот альбом, кстати, обязательно входит в первые десятки любых списков лучших записей в истории рок-музыки. При этом Velvet Underground & Nico и сейчас звучит настолько свежо, будто был записан сегодня утром.

Пластинки VU были запрещены в некоторых магазинах, почти не звучали по радио, а журналы не хотели рекламировать их выход даже за деньги. Четверо хмурых ньюйоркцев в непременных темных очках были всем, чем не были Beatles, а хулиганские Rolling Stones в сравнении с ними были прилежными мальчиками из церковного хора.

Антиподы ливерпульских весельчаков по образу, они больше напоминали циничных порнографов, выбиравших исключительно самые рискованные, бескомпромиссные и авангардные ходы. Но если они и уступали по степени влиятельности Beatles, то не слишком сильно. Недаром продюсер Брайан Ино заявил, что хотя дебютник «Вельветов» был продан тиражом всего 30 000 копий в первые годы их существования, «каждый, кто купил один из этих 30 000 экземпляров, основал группу».

The Velvet Underground была создана в 1964 году в Нью-Йорке выходцем из семьи русско-еврейских эмигрантов Рабиновичей, чьи родители взяли в Америке фамилию Рид. Когда Лу Риду было 10, семья переехала в пригород Лонг-Айленда, который их сын позже окрестил «подмышкой мира». Со старших классов Рид проявлял интерес к нецензурной брани, сексу и поэзии. Позже, во время учебы в Нью-Йоркском университете на Манхэттене, он испытал нервный срыв, и его родители обратились к модному в то время методу — терапии электрошоком. Этого он им так никогда и не простил. 

С творившимся в конце 1960-х разгулом любви и мимимишности творчество The Velvet Underground ничего общего не имело, скорее, было полноценной атакой на уши и мозг слушателей. Культовый рок-критик Лестер Бэнгс описал VU лучше всех: «Кучка наркопидоров-садомазохистов-спидфриков, которые изливали свою боль и гнев в ураганы кричащего фидбэка и в слова, выплевавшиеся, будто потоки оскорблений».

Они пели про героин, про то, как бить свою девчонку, как достать наркоты и как тщательно спланировать свою следующую тусу на Манхэттене. Ударником у них была девушка, которая играла стоя — в то время это было редкостью. Первая песня в альбоме, Sunday Morning, производила обманчивое ощущение детской колыбельной, если бы не подозрительное ощущение, что тот, кто ее поет, не ложился спать с пятницы.

Большая часть того, что выпускалось в это время, по сравнению с VU было похоже на детское гугуканье. Все задавались вопросом, действительно ли эта богемная шваль поет только о торче, извращенном сексе и забытье, или в их музыке есть что-то глубже? Бэнгс считал, что да, есть. «Самое важное в VU — это сила человеческой души, которая помогает ей преодолевать свои самые темные области».

В конце 1960-х, в короткий период оттепели при генсеке Александре Дубчеке перед тем, как в Прагу вошли советские танки, в ЧССР возникла группа Plastic People of the Universe, в названии которой есть отсылка к мультимедийному цирку VU и Энди Уорхола под названием Exploding Plastic Inevitable.

В 1976 году правительство Чехословакии сорвало музыкальный фестиваль с участием Plastic People, конфисковало их музыкальное оборудование и арестовало участников и сподвижников коллектива. Члены Plastic People of the Universe пытались оправдать себя заявлениями, что их музыка абсолютно лишена какой-либо политики. Официальные источники ответили на это и на международный резонанс, вызванный гонениями на музыкантов, статьей в газете «Красная правда», в которой называли творчество Plastic People of the Universe вульгарным, нецензурным и непристойным. 

В 1991 году, уже после падения железного занавеса, скандальный художник и скульптор Давид Черни выкрасил в розовый цвет военный мемориал с советским танком 1945 года. Так символ продолжительного угнетения приобрел окрас в духе поп-арта — банан с обложки первого альбома VU, нарисованной Энди Уорхолом, тоже в каких-то версиях был розовым. И бархатная революция получила свое название неспроста — таким образом Лу Рид стал наряду с Фрэнком Заппой одним из главных борцов с коммунизмом от рок-музыки. Гавел, посещая Белый дом в 1998 году, настоял на присутствии там Лу Рида. На это косо посмотрели официальные лица — артисту, воспевавшему оральный секс, употребление наркотиков и психические болезни, Клинтоны были не очень рады на пике скандала с Моникой Левински.

Конечно, тут сразу же узнаются написанные Лу Ридом нежные баллады неслыханной красы — Candy Says, Stephanie Says, Lisa Says. Правда, почти все они посвящены Лу знакомым трансвеститам, чего БГ, разумеется, не мог бы себе позволить в те времена — да и в нынешние не может. Влияние Рида и VU слышится и в «Транквилизаторе» группы «Кино» — как если бы Рид и VU были бы замедлены, находясь под действием препаратов из названия песни. Да и название при большом желание рифмуется с сольным альбомом Рида Transformer (сюда же просится и «Экспериментатор» «АлисЫ» и много чего еще). Вячеслав Бутусов же из «Наутилус Помпилиус» старательно копировал образ Лу Рида с обложки этого альбома в обильном мейкапе (смотрите концерт 1987 года в Подольске). 

Майк Науменко вообще был откровенным фанатом VU и Лу Рида и даже посвятил им песню «Белая ночь (Белое тепло)», просто переведя на родной язык название соответствующей вещи White Light / White Heat. Да и «Моя сладкая N» — это та же Sweet Jane, сладость присутствует и там, и тут, да и аккорды практически те же. Сходства придают и темные очки, которые Майк не снимал даже осенними вечерами в помещениях, как и Лу Рид. Бытописания повседневности и обыденности, изложенные простым и прямым языком, завершают образ.

Для русского рока, с самого момента своего зачатья находившегося в глубоком подполье, одно уже присутствие слова «андерграунд» в названии группы делало VU близкими по духу и практически собратьями, несмотря на то что воспевать совсем темные (или же дикие) стороны жизни местным артистам было откровенно боязно. Отсюда корни дремучей гомофобии русских рокеров.

Да, известный факт, что песню «Малыш» Виктор Цой написал по результатам общения с Сергеем Челобановым, трудившимся, как и Цой, кочегаром, чтобы не быть зачисленным органами в тунеядцы. Да, Гребенщиков заигрывал с андрогинным имиджем в 1980-х, а Илья Лагутенко (а чуть ранее группа «Миссия Антициклон») делал то же самое в середине 1990-х. Но в целом русский рок держал (да и держит до сих пор) бастион целомудрия, за редким исключением (вынесем за скобки лесбийскую ветвь этого жанра). Появление в нем откровенного гея невозможно примерно настолько же, насколько это невозможно в футболе. Для местных музыкантов стать пидарасом все еще самое страшное, что может случиться.

Что говорить о геях — даже откровенных строчек о гетеросексуальной плотской любви русский рок выдал за все время своего существования с гулькин нос. Мы здесь не говорим о текстах уровня But she never lost her head / Even when she was giving head («Она никогда не теряла голову / Даже когда брала в рот»), принадлежавших Лу Риду.

До такого уровня остается еще несколько тысяч световых лет. В русском роке невозможна или нежелательна даже совсем безобидная сентенция типа стоунcовской Let’s Spend the Night Together («Давай проведем ночь вместе»). Случайные строчки вроде «По щекам хлещет лоза, возбуждаясь на наготу» группы «ЧайФ» рассматривать всерьез не стоит.

Из уравнения «секс + наркотики + рок-н-ролл» просто убрали две составляющие — за ненужностью. А право на реалистичные репортажи с улиц присвоил себе давно и надолго русский рэп, чем навсегда настроил против себя ревнивых ребят с гитарами.

Во времена VU некоторые думали, что Энди Уорхол играет у них на гитаре — настолько он подходил по своему образу группе. У русских рокеров тоже были случаи мощных сцепок с миром искусства. Ярким примером служит группа «Среднерусская возвышенность» — она была создана в 1988 году уже известным на тот момент художником-концептуалистом Свеном Гундлахом.

Высшей точкой этих концертов, как правило, было появление на сцене Дмитрия Александровича Пригова, исполнявшего аудитории свои стихи и кричавшего кикиморой. Этого хватило, чтобы критик Артемий Троицкий признал «Среднерусскую возвышенность» лучшей группой русского рока, а Петр Мамонов почувствовал конкуренцию с их стороны. Гундлах распустил группу вскоре после этого, так как почувствовал, что она становится слишком похожа на настоящую. Его дело продолжил в середине 1990-х арт-квинтет «Корабль», собранный единомышленниками из художественной тусовки Москвы.

Русская рок-музыка все же периодически опускалась до самых темных и нижних слоев души, причем делая это в своем оригинальном стиле, снимая маску шута-скомороха, способного лишь угождать достопочтенной публике, и обнажая искаженное безумием лицо юродивого, говорящего то, что никто не хочет слышать. Группа «Ноль» служит тому замечательным примером.

А нигилизм, который был популярен в России конца XIX века среди молодых людей и который так утомительно исследовал в «Бесах» и «Записках из подполья» (то есть андерграунда) Достоевский, всплыл в своей усовершенствованной версии в Нью-Йорке 1960-х — особенно в тех его частях, где обитал Лу Рид со своими коллегами. Здесь он приобрел на удивление радостный и сладкий оттенок: Oh, sweet sweet nuthin.

Пока хиппи и рокеры вокруг него, словно дети малые, радовались во славу спасающей мир любви, Лу Рид ернически воспевал сладкое ничто, уже понимая, что, по сути, ведет речь о том же самом.

В Советском Союзе и странах Восточного блока фильмы про Джеймса Бонда были строго запрещены. Так было до конца 1980-х, но кинематографисты, кинокритики и аппаратчики от культуры знали и впитывали в себя влияние популярной во всем мире франшизы о британском суперразведчике. 

Соревноваться с проекцией мира роскоши, излишеств и откровенной сексуальности в условиях строгой цензуры и не самой яркой повседневности коммунистическим странам было непросто. Тем не менее одна из первых пародий на фильмы про Джеймса Бонда пришла из соцлагеря.

Однако телевидение социалистических стран сумело найти достойные ответы символу капиталистического образа жизни, не опускаясь до топорной пропаганды. Сделанные в конце 1960-х и начале 1970-х в основном для телевидения, эти многосерийные шпионские кинодрамы по духу были схожи с Бондом, но при этом обретали культовый статус и историческую важность для культуры этих стран. Главных героев этих фильмов часто называли советскими, польскими и восточногерманскими Бондами, что, по сути, принижало их значимость.

Польский фильм «Ставка больше, чем жизнь» стал реальным прорывом — большая часть его персонажей были немцами, и при этом не карикатурными злодеями, а живыми, многогранными фигурами. Для Польши периода правления Владислава Гомулки (1956–1970) это было подвигом — идеология его режима строилась на германофобии. Гомулка поддерживал популярный кинематограф, который бы обеспечивал отдых рабочего народа.

В случае со «Ставкой больше, чем жизнь» это получилось — когда 18 часовых эпизодов начали показывать по телевидению в июле 1967 года, улицы польских городов пустели. Исполнитель главной роли, Станислав Микульский, стал знаменитостью национального масштаба, а сериал сразу же был продан в ГДР, Венгрию и Швецию и завоевал многочисленные премии и награды. В Польше по его мотивам был выпущен комикс. Неудивительно — сюжет фильма состоял из захватывающих и невероятных военных приключений Станислава Колицкого, советского и польского супершпиона, внедренного в абвер по причине невероятной схожести с крутым агентом нацистской контрразведки Гансом Клоссом.

Совместно с членами сопротивления и британскими разведчиками Клосс взрывает заводы, разоблачает предателей, устраняет двойных агентов и вычисляет военных преступников. Создатели сериала не стремились к реализму — напротив, сценарист и режиссер Тадеуш Конвицкий уверял, что ориентировался на правила западных фильмов, таких как франшиза о Джеймсе Бонде.

Сериал был наполнен безупречно одетыми мужчинами в нацистской форме, которые пьют коньяк, курят сигары Habana, водят роскошные автомобили и проводят вечера с красивыми женщинами в ресторанах, ночных клубах и на вечеринках. Таким образом, фильм, действие которого происходило в Третьем рейхе, имитировал гламур ранних фильмов о Джеймсе Бонде.

Но до сексуальной близости между польским патриотом и немками дело доходит крайне редко — польское телевидение таких вольностей не позволяло. Сериал популярен и сейчас — главным образом благодаря тому, что снял существовавшее табу на изображение немцев при Гитлере и показал гламурный образ жизни.

Советский телефильм «Семнадцать мгновений весны» 1973 года, снятый Татьяной Лиозновой по романам Юлиана Семенова о советском полковнике Максиме Исаеве, более известном как штандартенфюрер Отто фон Штирлиц, продолжил эту линию. Немцы здесь были находчивыми, умными и даже вызывающими симпатию персонажами — несмотря на то, что, как и главный герой, все были поголовно одеты в форму СС.

Самый дьявольский враг был очеловечен в том числе и потому, что изображать нацистов идиотами означало подрывать достижения советской контрразведки, как было заявлено на заседании художественного совета киностудии имени Максима Горького, где снимались «Семнадцать мгновений весны». Шпионская черно-белая драма противостояла фильмам о Джеймсе Бонде с их перестрелками, кулачными боями, автомобильными погонями и сексуальной распущенностью.

Сериал создавался при сотрудничестве с КГБ — Юрий Андропов, возглавлявший комитет, тесно общался с Семеновым с 1960-х годов. Он вместе со своим заместителем Семеном Цвигуном проявили большой интерес к фильму и предоставили консультантов от КГБ. Фильм строится на антиамериканизме, так как задача Штирлица — блокировать сепаратное мирное соглашение, которое позволило бы немцам перебросить свои армии с Западного фронта против Красной армии. Пока Советский Союз сражается, американцы ведут переговоры с врагом. Здесь уже витает дух холодной войны. Голос Копеляна за кадром в эпилоге говорит, что ничего не закончилось, все только начинается. 

Действие «Невидимого прицела» происходит в 1950 году, в самом начале Холодной войны — как раз там, где заканчиваются «Семнадцать мгновений весны». Агент Штази Вернер Бредебуш (в исполнении актера Армина Мюллер-Шталя) выполняет миссию по внедрению в секретную сеть бывших нацистских офицеров и военных преступников. Для выполнения миссии он должен перевоплотиться в бывшего пилота люфтваффе, вернувшегося из советского плена в Германию.

Сериал производства ГДР даже и не пытался скрывать источники своего вдохновения. В титрах к нему был показан силуэт мужчины, идущий по круглому коридору, а заглавная песня стала бы основанием для иска о нарушении авторских прав, выйди она в наше время. Вскоре после прихода к власти в 1971 году лидер ГДР Эрик Хоннекер пожаловался, что восточногерманское телевидение навевает скуку.

Телевидение ГДР продолжало поставлять идеологически правильные боевики, но по качеству и успешности «Невидимому прицелу» равных им не было. В СССР шпионские теледрамы тоже пользовались популярностью. Среди них выделялся триллер «ТАСС уполномочен заявить» 1984 года, основанный на другом романе Юлиана Семенова, а играл в нем все тот же Вячеслав Тихонов.

Однако вышел этот мини-сериал перед наступлением перестройки, когда антиамериканские фильмы уже были не нужны. И эти социалистические фильмы отличались тонкостью на фоне агрессивного антикоммунизма и милитаризма откровенных боевиков эпохи Рейгана. Голливудская антисоветчина вроде «Красной жары» Теда Милиуса и франшизы про Рэмбо в СССР презиралась, тогда как антикоммунистический тон романов Йена Флеминга в фильмах про 007 был сильно сглажен. 

Фильмы о Джеймсе Бонде с момента своего появления всегда склонялись к традициям британских шпионских триллеров с имперскими замашками и американских блокбастеров. Но бондиана в 1960-х отличалась стилистическими решениями, укладывавшимися в традиции европейского послевоенного арт-кино.

Фильм «На секретной службе Ее Величества» 1969 года блистал прерывистым монтажом и резкими сменами кадра в духе «нувель ваг». А титры к «Доктору Ноу» 1962 года были выполнены в технике, напоминающей об экспериментальных картинах режиссера Лена Лая под музыку электронного композитора Дафны Орам.

Выход в 1962 году первого официального фильма о супершпионе с Туманного Альбиона «Доктор Ноу» совпал по времени с концом движения британской новой волны, и 007 в какой-то мере был созвучен типу «рассерженного молодого человека», не признающему авторитетов. Их часто играли актеры из регионов, а не из столицы Англии, и шотландец Шон Коннери вписывался в этот ряд. Но британская кинокультура пыталась сделать тогда шаг от социального реализма 1950-х к красочной фантазии 1960-х путем модернистского дизайна и тщательно продуманных декораций. 

Высокий жанр, в свою очередь, не спешил принять Бонда в свои объятия. Франсуа Трюффо называл фильмы о нем пародиями на Хичкока и считал, что в виде 007 массовая аудитория столкнулась с тем, что равносильно деградации искусства кино. Создатели Бонда старались отойти от модели англо-американских фильмов и покоряли европейцев приглашенными звездами из немецкого, французского и итальянского популярного кино.

Благодаря этому франшиза приобрела международный характер. Например, Клодин Оже до «Шаровой молнии» (1965) снялась в фильме Жана Кокто «Завещание Орфея» (1960) и была европейской звездой. В плане сексуальности и рискованности франшиза тоже была ближе к европейскому кино того времени, чем к строгости британского кино и консервативности Голливуда.

На роль девушки Бонда в фильме «На секретной службе Ее Величества» (1969) изначально рассматривались Брижит Бардо и Катрин Денев, звезды фильма «Дневная красавица» Луиса Бунюэля, и это говорит о том, какую сексуально утонченную европейскую женственность хотели видеть продюсеры бондианы американец Альберт Брокколи и канадец Гарри Зальцман. Лучана Палуцци, исполняя роль убийцы Фионы Вольпе в «Шаровой молнии», передает образ эротизированной бунтарки, имитируя Бардо в прославившем ее фильме «И Бог создал женщину» (1956) Роже Вадима — она загорает обнаженной, и промокшее насквозь платье прилипает к ее телу, когда она резвится в волнах. 

Вернемся к вступительным титрам. Автор заставок к 14 фильмам о Бонде с 1962 по 1989 год Морис Биндер постоянно экспериментировал с цветом (эмульсии, фильтры), оптическими эффектами, подводными съемками, анимацией, электронным движением, наложением и способами смешивания изображений.

Анимация из цветных точек в титрах к «Доктору Ноу», например, напоминает популярный процесс печати классика поп-арта Роя Лихтенштейна. Титры к фильму «Из России с любовью» были сделаны в духе экспериментальных фильмов режиссера Оскара Фишингера и световых кинопроекций венгра Ласло Мохой-Надя, показывавшего фильмы Фишингера в художественной школе Баухаус в конце 1920-х годов. Манипуляции со светом в титрах напоминали и о умопомрачительных звуковых и световых мультимедийных шоу, без которых сложно себе представить контркультуру того времени.

Джеймс Бонд всегда относился к контркультуре, хиппи и длинноволосым радикалам с презрением. Но франшизе о суперагенте на пороге своего 50-летия, возможно, стоит вспомнить об истоках, которые лежат в европейском модернизме.

На «Горбушке» мы впервые оказались зимой 1993 года — нам сказали, что за редкой новой музыкой надо ехать в Фили, в ДК имени Горбунова, где находился «Клуб филофонистов». Нам было тогда лет по 15, и, собрав деньги на завтраки, которые выделяли нам родители, мы с другом Костей на выходных рванули туда, на запад Москвы.

Входной билетик стоил 50 копеек, что ли. Купив его, ты попадал внутрь дома культуры, где тебя уже ждала реальная толкучка, как на определенных станциях метро в час пик. Перемещаться от лотка к лотку приходилось очень медленно, плечом к плечу с такими же филофонистами, как и ты. Но главное, что тогда поразило меня, — это действительно было целое здание, заполненное музыкой.

Музыкой не только на пиратских кассетах, виниле или компакт-дисках. Там можно было купить постеры, были лотки с музыкальной прессой и литературой, продавался какой-то мерч (тишотки и худи с логотипами групп). Были даже точки, торговавшие распечатанными текстами песен. В общем, после первого же посещения этого места мне стало ясно, что это мое и здесь надо бывать чаще. Желательно каждые выходные.

В первый свой заезд мы с Костей проводили время в основном возле столика с тяжелой музыкой, которым заправлял ныне покойный Дима Саббат — известная личность среди неформалов и металхэдов Москвы.

Купив у него по кассете Type O Negative и Fugazi, мы уехали домой и решили позаимствовать эту нехитрую бизнес-модель — переписывать альбомы с компакт-дисков на кассеты и продавать их по 10 рублей.

На 90-минутную кассету умещалось два альбома, на каждую сторону по одному. Мы записали пробную партию из независимой и альтернативной музыки (в тот момент был на пике популярности гранж, напоминаю), потренировались на школьных товарищах и под покровительством Саббата обзавелись собственным столиком внутри ДК.

Мы заняли эту нишу, и довольно быстро к нашему столику стали подтягиваться любители гранжа и альтернативы. Так как мы были моложе всех из торговцев на «Горбушке», нас прозвали пионерами. Костя до сих пор так и записан в телефонах некоторых наших бывших клиентов — как пионер Костя. Помогло закрепиться бренду и то, что запись компакт-дисков на кассеты происходила на технике Pioneer. Помню, одной из первых кассет, кроме среди многочисленных адептов рэпкора и клонов Rage Against The Machine, была такая, где на первой стороне был записан дебютный альбом Suede, а на второй — первый альбом The Smashing Pumpkins. По школе меж тем поползли нелицеприятные слухи, что Миллер из гуманитарного класса торгует кассетами у туалета на «Горбушке».

Так оно, в принципе, и было. За исключением того, что довольно скоро мы переместились от точки Саббата, придерживавшегося ультраправых взглядов и не очень благосклонно относившегося к контингенту, который собирался вокруг нас, к одной из колонн в центр ДК.

Рядом с нами теперь стоял человек по кличке Мелкий, торговал индастриалом и дарк-эмбиентом, да и взглядов придерживался наверняка тоже ультраправых. Напротив нас разложился Андрей Борисов, известный по программам «Экзотика» и «Виниловые джунгли».

Кассеты копировали и продавали другие парни (Костя, Макс, Вова, Влад — назову всех, кто сменился за пару лет). Я же делал вкладыши с названиями групп и треков, потому что у меня была электрическая печатная машинка. И я, неплохо владея английским, активно закупал там же на «Горбушке» иностранную музыкальную прессу.

Как американскую — Rolling Stone, Spin, — так и британскую — Face, Q, Vox и две еженедельных газеты, Melody Maker и New Musical Express. То есть каждую неделю я осваивал страниц 150 убористого латинского шрифта и отмечал все названия групп и альбомов, которые надо было отыскать в хорошем качестве, размножить и поставить на продажу. В отсутствие интернета эта информация была на вес золота, но этим дело не ограничивалось — было радио «Би-би-си», была программа Alternative Nation / 120 Minutes по MTV поздно вечером в пятницу, были поездки за границу знакомых и родных.

Зато распорядок дня на выходных был кристально понятен. В семь утра надо было вставать и двигать на станцию метро «Багратионовская» с огромными полосатыми челночными сумками, полными кассет, которые записывались безостановочно все будние дни.

В восемь часов все они должны были быть расставлены на торговом столике. Здесь же стоял бумбокс, который выполнял рекламную роль — люди шли на звук интересующей их музыки. Многие подходили и спрашивали «Чоэта?» — и удачно поставленные кассеты продавались бодро.

Поток людей не останавливался до трех часов дня — кому-то приходилось «впаривать» музыку, похожую на то, что ему нравилось, а кто-то, наоборот, не глядя скупал все новинки, которые появились за неделю.

Был покупатель, прилетавший раз в месяц из Владивостока и скупавший все появившиеся новинки, чтобы тиражировать и продавать у себя.

Торговцы родными компакт-дисками давали нам интересующие нас альбомы для раскрутки. Их интерес заключался в том, что покупатель возьмет кассету у нас как пробник для парфюма, послушает внимательно и купит у них более дорогостоящий CD. Каким-то подобным образом, например, к нам попал еще до выхода альбом Faith No More «King for a Day... Fool for a Lifetime». Выйти он должен был в марте 1995 года, а у нас его промо-копия, предназначавшаяся, как я позже понял, для журналистов глянцевых журналов, оказалась уже в декабре 1994-го. Все эти четыре месяца мы отгружали ликнувшийся, как сейчас модно говорить, альбом не верящим собственным глазам гражданам десятками и сотнями кассет.

Но деньги, хоть их и было у нас куда больше, чем надо учащимся старших классов, являлись далеко не главным плюсом. Главным, помимо здорового презрения к копирайту и правообладателям, сохранившемуся до сих пор, было общение с теми, у кого были общие с тобой интересы, — то самое свое комьюнити, отыскать которое в эпоху до интернета было очень непросто.

Ближе к 1995 году я под влиянием британской музыкальной прессы из альтернативы, гранжа и рэпкора с головой ушел в брит-поп и разместил на столике несколько кассет с редкими записями нужных групп. Если подходил новый покупатель и как-то реагировал на сборник бисайдов The Stone Roses или тому подобное, деньги ему доставать уже не приходилось.

Ему вручался каталог со всем имеющимся ассортиментом — это была такая пухлая тетрадь с наименованиями по алфавиту. И после трех дня он с большой вероятностью шел с нами пить шампанское и есть пиццу в близлежащий Филевский парк.

В то время я уже начинал писать какие-то тексты о музыке и даже пытался ей заниматься сам — с помощью тех же самых знакомых, встреченных за прилавком. Если ты торговал музыкой на «Горбушке», то был действительно кем-то вроде паука. Нужно было просто правильно сплести свою музыкальную паутину, чтобы ловить в нее правильных мух дюжинами.

Наверняка какое-то свое комьюнити складывалось и у усатых дедов в джинсовках и стопкой пластинок Uriah Heep / Deep Purple / Nazareth под мышкой, над которыми мы откровенно насмехались в то время. Какое-то свое комьюнити наверняка было и у торговцев видеокассетами с порно, стоявших не так далеко от нас — их мы скорее уважали.

Как-то раз к нам подошли бритоголовые парни в кожаных куртках и попросили денег взамен на нашу безопасность. Мы ответили, что совсем не против, но какие-то парни уже занимаются нашей безопасностью и предложили новым парням обсудить нюансы с ними. Под конец торгового дня мы заметили, что наша старая крыша довольно бодро тащит какие-то огромные черные целлофановые пакеты в сторону того самого лесопарка, где у нас обычно происходило шампанское и пицца. Что было в пакетах, мы понятия не имели, но это стало причиной продолжительного раунда шуток и юмора.

Из-за богатства и разнообразия социальной жизни году к 1996-му на «Горбушке» я стал появляться значительно реже. Сказал свое веское слово и технологический прогресс — в это время уже начали появляться в продаже дешевые болгарские компакт-диски, а вскоре технологию нарезания болванок на компьютере мог освоить каждый.

Примерно в эти годы и рынок переехал из ДК Горбунова и прилежащих к нему аллей на территорию завода «Рубин», оставив в доме культуры лишь «панк-елки» под Новый год и стоящие концерты раз в несколько лет.

Я неоднократно ездил на этот «Горбушкин двор», но уже в качестве покупателя, и каждый раз убеждался, что золотая эпоха «Горбушки», которую я застал, закончилась. Да, на нескольких этажах торгового центра были точки, возле которых могла вертеться похожая активность по интересам (здесь необходимо вспомнить точку авторского и артхаусного кино, которую держал некий Антон, надеюсь, он жив и здоров, его я уважал, потому что он умудрялся совмещать в себе вайб торговцев порно и вислоусых дедов с винилами Nazareth).

Но по большому счету это были лишь маленькие островки в море торговцев чехлами для телефонов и бесконечного вопроса: «Я-могу-вам-чем-то-помочь?».

В девяностые мы ездили покупать технику куда-то в покрытое снегом поле за МКАД, например на Митинский радиорынок. Там нужно было подойти к фуре и дать баксы мужику в кузове. Мужик принимал баксы и бросал тебе коробку с надписью, скажем, Technics. Эту коробку ты уже отвозил домой, без всякого «Я-могу-вам-чем-то-помочь?», заметьте.

Поэтому мое мнение: сносите этот «Горбушкин двор» к чертям собачьим. Не жалко.

PS: Пока я писал и публиковал этот текст, мой друг Костя почти синхронно со сносом «Горбушки» вернулся в торговлю музыкой и открыл виниловый магазик PLSTK WRLD на Маросейке. Редкий случай, когда сюжет текста продолжается уже в реальных событиях, а слова подтверждаются действиями. Хотелось бы думать, что у него получится возродить какую-то часть того утраченного духа на новом месте.

Центр — «Навсегда»

Миллер: Несмотря на то что текст к этой песне кажется патриотичным и, по сути, представляет собой список самых русских и советских вещей (спутник, балалайка и т.д.), стойкий приверженец советского постпанка Василий Шумов вскоре после выхода этой песни эмигрировал в США.

Рейнольдс: Многое из того, что играют эти группы, непременно пройдет мимо меня, потому что я точно не смогу считать заявления в текстах песен и то, насколько смелыми или резонирующими они были в контексте Советского Союза 1980-х. Я могу отреагировать в основном на музыку и до определенной степени на исполнение.

Гитарная загогулина в начале, которая повторяется потом довольно часто, напоминает мне своей не-западной тональностью вещь “Paint It Black” Rolling Stones, но перенесенную в эру «Большой музыки» и групп типа U2 или Big Country. Основной гитарный рисунок несет в себе звенящую двусмысленность, отлично сочетающуюся с монотонным припевом. Но резкое изменение в сторону более веселого (народного?) настроения меня немного сбивает с толку, а реакция зрителей, качающихся в такт, создает ощущение культурного шока.

Аквариум — «Пепел»

Миллер: Борис Гребенщиков по-прежнему силен и является своего рода всеведущим Шивой русской музыки. В конце 1980-х он попытался записать англоязычный альбом в США (спродюсированный Дэйвом Стюартом и с Билли Маккензи на подпевках), но его эстетика, сильно заимствованная у Запада, никого не впечатлила.

Рейнольдс: Мне понравилось возбужденное пианино. Гитарист здесь, кажется, знает свое дело и в других обстоятельствах довольно легко вписался бы в хард-рок или металл. Один из секретов «новой волны» заключался в том, что многие группы существовали в том или ином виде до панка, а затем изменили свое звучание и имидж, чтобы идти в ногу со временем. Классический пример – The Police.

Часто, когда слушаешь, например, The Cars, чувствуешь, что за ограничениями стиля в духе «лучше меньше, да лучше» скрывается виртуозность. Этот чувак из «Аквариума» действительно умеет играть и в конце концов взрывается кричащим гитарным соляком. Фактически даже двумя гитарными соляками! В общем звучании это кажется несколько неуместным, но в целом мне все очень понравилось: сердитое, нервное напряжение, и момент, где кажется, что на скрипке играют наждачной бумагой. Но в роли звездного элемента здесь, конечно, тараторящее пианино Сергея Курехина.

Алиса — «Экспериментатор»

Миллер: Чрезвычайно популярная группа из Санкт-Петербурга / Ленинграда, вербовавшая реальную армию поклонников с 1983 года. Лидер Константин Кинчев от мистики и эзотерики перешел к странному слиянию православия, язычества и ультраправых образов. 

Рейнольдс: В плане звука эта песня для моих ушей кажется довольно жидкой и пронзительной. Похоже, что эта группа имела большое влияние на слушателей из-за внушительной личности певца и его уверенности в себе. Мне вспоминаются такие исполнители, как Керк Брендон (Theatre of Hate / Spear of Destiny) или фронтмен британской группы The Bolshoi.  Сдается, что «Алиса» могла смотреться круто на сцене, но слушать это дома я вряд ли бы захотел. И к постпанку я бы их не отнес, потому что в целом в их энергетике слишком много «рок-звездности».

Они скорее относятся к концу того периода, о котором говорится в моей книге (1978–1984), когда запрет постпанков на героику стал иссякать и начали появляться фигуры вроде Боно или Эндрю Элдрича из Sisters of Mercy, которым явно нравилась мысль стать звездой. 

Форум — «Давайте созвонимся»

Миллер: Одобренные государством (и поэтому безобидные) первопроходцы синти-попа в СССР.

Рейнольдс: Ты описал их словом «безобидные», и именно оно пришло мне в голову тоже. Похоже на ранних Depeche Mode, до того, как они стали проникаться политической сознательностью или мрачной тематикой. Или, возможно, на a-ha (эту группу некоторые считают превосходной, а мне она кажется просто «милой»). В общем и целом здесь все довольно неплохо — группа выглядит опрятно, песня запоминающаяся, бодрая танцевальная энергия. Певец похож на парня из соседнего двора, как у нас это называется.

И видео прикольное. Люди действительно так танцевали на советских дискотеках в то время или они эти движения специально на камеру изобразили?

АукцЫон — «Книга учета жизни»

Миллер: Претендующая на интеллигентность группа из Петербурга заняла особое место в русском роке со своими влияниями из русской авангардной поэзии и джаза. 

Рейнольдс: Знакомый из Сербии ставил мне очень много постпанка и новой волны из Югославии 1980-х. И я был поражен тем, как много групп использовали саунд ска-ревайвала с лейбла 2 Tone Records в качестве ритмической основы своего звучания. Меня это заставило задуматься, есть ли какая-то ритмическая близость между ска и популярной музыкой и народными танцами Восточной Европы. Мне кажется, я слышу привкус ска или рокстеди в нервном, подергивающемся ритме этой песни. И я вижу намек на 2 Tone в одежде, которую носит группа, хоть этот образ и доведен до степени абсурдной чудаковатости.  Во всем, что делает эта группа, чувствуется «арт-школа». 

Кино — «Попробуй спеть вместе со мной»

Миллер: По-прежнему самая большая группа советского рока с большим отрывом. Их лидер Виктор Цой (как бы Джим Моррисон, Иэн Кертис и Брюс Ли в едином лице) практически в одиночку сверг советский режим своими песнями как прямыми призывами к действию, но немного не дожил до этого момента из-за фатальной автокатастрофы. 

Рейнольдс: Если бы не вокал, в котором есть некая обреченность и сердитость в духе Эндрю Элдрича, я не уверен, что подумал про «постпанк», если бы услышал эту песню, не помести ты ее в этот контекст.

Для большинства британских постпанков это слишком сильно напоминало бы времена до панка 1970-х, когда рок-музыка все еще была под плотным воздействием блюза. От этой группы возникает такое же ощущение, как от Dire Straits, а они не принадлежали к новой волне, хотя и появились в тот же период. Гитары у «Кино» звучат более похоже на постпанк или инди 1980-х.

Но в целом все это похоже на песню мейнстримового рока 1980-х. И на таком уровне это звучит прямо очень хорошо. Песня движется в гипнотическом груве, а напыщенное пение интересным образом противоречит этому ощущению. Но я на месте продюсера не стал бы добавлять эти синтезаторные фанфары. Это, скорее всего, было сделано как дань технологиям того времени (мне напомнило группу Propaganda), но отвлекает от того, что играют бас с гитарами.

Альянс — «На заре»

Миллер: Нью-вейв-группа одного хита из 1980-х, не так давно ставшая глобальным мемом с помощью YouTube.

Рейнольдс: Красиво плывет где-то между мечтательными OMD и парящими a-ha. Мне нравится настойчивое стаккато в басовой партии — во всей песне, но особенно в момент, когда другие инструменты утихают ради соло, сыгранного одним пальцем. 

Дурное влияние — «Сейчас»

Миллер: Самая готичная и мрачная постпанк-группа 1980-х. Была не слишком популярной.

Рейнольдс: Стеклянный полупрозрачный звук гитары и нервная фанковая партия баса создает атмосферу «танцев в одиночестве у себя в спальне с выключенным светом», которая периодически была у The Cure или Joy Divison. И призрачный видеоряд соответствует приглушенному настроению песни. Очень хорошо и, наверное, образец наиболее чистого постпанка из всех песен пока что. 

Звуки Му – «Источник заразы»

Миллер: Эта группа лучше всего описывается фразой «русская народная галлюцинация». Дикий фронтмен Петр Мамонов с тех пор сделал достойную карьеру актера и глубоко погрузился в религию.

Рейнольдс: На самом деле я видел «Звуки Му» живьем. Было это на фестивале под названием Carrot в Будапеште в 1988 году. На самом деле это был второй Carrot, первый был в Варшаве годом ранее, и на нем я тоже был. Carrot был революционным событием — на одной сцене играли альтернативные группы с Запада и группы левого толка из Восточной Европы.

Должен признать, что когда я увидел их в то время, то «Звуки Му» я не переварил. В конце 1980-х я уже совершенно по-другому думал и на самом деле выступал против постпанка и новой волны, потому что их идеи и методы казались исчерпавшими себя.

Примерно в то время меня уже всецело захватил нео-психоделический рок — такие группы, как My Bloody Valentine и Loop, которые на сцене смотрелись довольно вяло, но запускали огромные волны звука, захлестывавшие аудиторию. Поэтому сумасбродный абсурдизм и театральность «Звуков Му» совершенно меня не интересовали — примерно так же меня не волновала английская группа The Cardiacs, которая была своего рода смесью новой волны и прог-рока.

Спустя десятилетия я вижу все плюсы этой группы. На самом деле она не так уж далека от одной из самых первых групп новой волны, которая привлекла мое внимание в 1979 году.

Этот коллектив назывался Punishment of Luxury, у них был очень угловатый саунд, что слышно на их сингле Jellyfish, а на их сценические выступления повлиял опыт авангардного театра 1970-х. В отношении конкретно этого клипа я бы сказал, что есть несоответствие между тем, что делает певец со своим телом и голосом, и гладким плавным звучанием группы, которая находится где-то в зоне между Принсом и джазовым фьюженом. Мне кажется, музыка должна быть такой же угловатой и сюрреалистичной, как и выступление певца.

Дюна — «Страна Лимония»

Миллер: Большой хит начала 1990-х, написанный отцом одной из девушек T.A.T.U. Цитрусовый фрукт, выступающий в роли объекта желания здесь, на русском сленге означает миллион.

Рейнольдс: Этот клип мне напоминает Madness, если бы те были основаны на славянских, а не на ямайских ритмах. Комедийный поп плохо дается переводу — в большей степени, чем любая другая музыка. Я не только не понимаю, что говорится в текстах песни, но и значение интонации до меня не доходит. Но их визуальные и звуковые находки мне понравились.