Если есть в русской литературе человек-неоднозначность — то это именно Салтыков-Щедрин. Успешный ученик Царскосельского лицея — и арестант, высланный в Вятку в 1848 году за «возмутительную» (то есть провоцирующую беспорядки) повесть «Запутанное дело». Бесспорно дельный чиновник Салтыков — а как иначе? Из высланных — в ключевые чиновники Вятской губернии, для этого нужно быть очень хорошим менеджером. И одновременно язвительнейший, жестко политизированный публицист Щедрин.
«Джекил-Хайдовское» ощущение от Салтыкова-Щедрина только усиливается посмертной репутацией. С одной стороны, сам Сталин, в гроб сходя, «благословил» классика, сказав в 1952 году, что «Гоголи и Щедрины нам нужны». С другой — из щедринских фраз (взять хоть про городничего, который въехал в город на белом коне, закрыл гимназию и упразднил науки) во все времена можно составить остро диссидентскую листовку.
Правда, ту наиболее желчную фразу, которую Салтыкову-Щедрину сейчас особенно любят припоминать, он не писал. Речь о фразе: «Если я усну и проснусь через сто лет и меня спросят, что сейчас происходит в России, я отвечу: пьют и воруют». В таком виде цитата встречается лишь в современной журналистике и соцсетях, а в целом «пьют и воруют» как мотто русской жизни в разные времена приписывали и другим писателям, чаще всего Николаю Карамзину и Михаилу Зощенко. В общем, все примерно так же, как и с Лермонтовым, которому когда-то приписали четверостишие «Прощай, немытая Россия...» — и порой цитируют до сих пор.
Но и настоящих афоризмов — тех, которые можно найти в собрании сочинений, — у Салтыкова-Щедрина огромное количество. Чаще всего они действительно политические. Например, ехидное: «Наилучшее выражение патриотизма заключается в беспрекословном исполнении начальственных предписаний». Но есть и философские, в которых привычный нам сатирик становится созерцательным философом.
Яркие цитаты Салтыкова-Щедрина
Душа ищет простора и света, а ей дают комнатку в три аршина и окнами на помойную яму.
«Противоречия»
...Мы с каким-то презрением отворачиваемся от той среды, в которой живем, и создаем себе особый мечтательный мир, который населяем призраками своего воображения, в котором находим удовлетворение всем лучшим, задушевным желаниям нашим, одним словом, такой мир, где мы волшебники, где по манию нашему являются уставленные яствами столы, являются чудные, светлоокие женщины с распростертыми объятиями, с жгучими поцелуями и неиссякаемою негою в глазах... Вот-с какие удивительные дела наяву нам снятся! Мудрено ли же, что после таких вкусных умственных обедов и не менее вкусных объятий, обед от кухмистера уж и не нравится, а в объятиях какой-нибудь Дуняши (весьма, впрочем, достойной девицы) покажется и тесно и душно. Душа ищет простора и света, а ей дают комнатку в три аршина и окнами на помойную яму; душа хочет сгореть от томления и тоски наслаждения, а ей предлагают весьма умеренную теплоту, градусов в двадцать по Реомюру. Где же тут сгореть, где тут разгуляться? Везде тесно, везде холодно! Конечно, ни гореть, ни гулять не следует, а следует жить и учиться, но, повторяю, все это весьма извинительно в молодости, все объясняется и воспитанием, более наклонным к пустой мечтательности, нежели к трезвому взгляду на жизнь, и кругом занятий наших, которые ограничиваются только спекулятивными науками, так что человек, вместо того чтоб изучать науку с начала, изучает ее с конца, а потом и жалуется, что ничего понять не может в этом вавилонском столпотворении.
Один из главных рычагов администрации, чтоб всем было весело! Если всем весело, значит, все довольны — это ясно, как дважды два!
«Невинные рассказы»
— Ну, скажите, что ваш добрый генерал? — начал испытывать Максим Федорыч стороною.
— Слава богу-с, ваше превосходительство!
«Ваше превосходительство» подействовало на Максима Федорыча успокоительно.
«Mais ils sont très bien élevés ici!» — подумал он и вслух прибавил:
— Да, да! Он у вас такой деятельный!
— Попечение большое имеют, ваше превосходительство!
— Ну, и генеральша тоже, она ведь милая?
— Дарья Михайловна-с?.. Смею доложить вашему превосходительству, что таких дам по нашему месту-с… наше место сами изволите знать какое, ваше превосходительство!
— Гм… это хорошо! Ну, и веселятся у вас, бывают собрания, театры, балы?
— Как же-с, ваше превосходительство! Благородным манером тоже собираются-с… в карты поиграть-с, или в клубе-с… все больше Дарья Михайловна попечение имеют…
— Это хорошо! Я так скажу, что это один из главных рычагов администрации, чтоб всем было весело! Если всем весело, значит, все довольны — это ясно, как дважды два! К сожалению, не все администраторы обращают на этот предмет должное внимание!
— Уж что же хорошего будет, ваше превосходительство, как все, насупившись, по углам сидеть будут.
Силе можно ответить силою же; глупости и пустословию отвечать нечем.
«Сатиры в прозе»
Мы конфузимся, так сказать, скрепя сердце; мы конфузимся и в то же время помышляем: «Ах, как бы я тебя жамкнул, кабы только умел!» От этого в нашем конфузе нет ни последовательности, ни добросовестности; завтра же, если мы «изыщем средства», мы жамкнем, и жамкнем с тем ужасающим прожорством, с каким принимается за сытный обед человек, много дней удовлетворявший свой аппетит одними черными сухарями. Во-вторых, конфуз, проводя, в сущности, те же принципы, которые проводило и древнее нахальство, дает им более мягкие формы и при помощи красивой внешности совершенно заслоняет от глаз посторонних наблюдателей ничтожество и даже гнусность своего содержания. Силе можно ответить силою же; глупости и пустословию отвечать нечем. Отношения делаются натянутыми и безнравственными.
Куда бы мы ни хотели бежать от жизни, она везде с нами, везде преследует нас, доказывая, что самое желание освободиться от нее есть желание нелепое, свидетельствующее только о чрезмерном развитии самолюбия.
«Стихотворения Кольцова»
Байрона, Шиллера все признают величайшими поэтами всех времен и народов, а между тем ни тот, ни другой не могут назваться чистыми художниками в том смысле, как понимает это наша критика. Ссылаются чаще всего на Гёте, в котором как бы воплотилась идея чистого искусства, но и это неверно. Действительно, последние произведения Гёте поражают необыкновенным спокойствием, каким-то безучастием, которое равнодушно смотрит на проходящие перед глазами его явления, объясняя себе только связь и смысл их. Но, во-первых, мы не видим в этом явлении (если б оно и было) ничего, говорящего в пользу чистого искусства (мы уже выше высказали наше мнение о спокойствии художника); во-вторых, если взглянуть на дело ближе, то и тут Гёте никогда не являлся чем-то своеобразным, отрешенным от окружавшей его среды, а был, напротив того, полнейшим выразителем одной из сторон народности германской. Вообще говоря, куда бы мы ни хотели бежать от жизни, она везде с нами, везде преследует нас, доказывая, что самое желание освободиться от нее есть желание нелепое, свидетельствующее только о чрезмерном развитии самолюбия.
Увы! Не прошло еще четверти часа, а уже мне показалось, что теперь самое настоящее время пить водку.
«Дневник провинциала в Петербурге»
Вечером Прокоп заставил меня надеть фрак и белый галстух, а в десять часов мы уже были в салонах князя Оболдуй-Тараканова.<...> Нас встретил хозяин, который, после первых же рекомендательных слов Прокопа, произнес:
— Рад-с. Нам, консерваторам, не мешает как можно теснее стоять друг около друга.<...>
Хозяин постоянно был на ногах и переходил от одной группы беседующих к другой. Это был человек довольно высокий, тощий и совершенно прямой; но возраста его я и теперь определить не могу. Скорее всего, это был один из тех людей без возраста, каких в настоящее время встречается довольно много и которые, едва покинув школьную скамью, уже смотрят государственными младенцами. Физиономия его имела что-то кисло-надменное; речь и движения были сдержанны и как бы брезгливы. <...> Княгиня, женщина видная, очень красивая, сидела за особым etablissement {столом.}, около которого ютились какие-то поношенные люди <...> Тут же сидел французский attache, из породы брюнетов, который ел княгиню глазами <...>. Гости сидели и стояли группами в три-четыре человека. Но я уже не слушал далее. Увы! не прошло еще четверти часа, а уже мне показалось, что теперь самое настоящее время пить водку.
Страшно, когда человек говорит и не знаешь, зачем он говорит, что говорит и кончит ли когда-нибудь.
«Господа Головлевы»
— Скучно вам, Евпраксеюшка, в Головлеве?
— Чего нам скучать? Мы не господа!
— А с дядей... Говорит он все что-то скучное и долго как-то. Всегда он так?
— Всегда, цельный день так говорят.
— И вам не скучно?
— Мне что! Я ведь не слушаю!
— Нельзя же совсем не слушать. Он может заметить это, обидеться.
— А почем он знает! Я ведь смотрю на него. Он говорит, а я смотрю да этим временем про свое думаю. <…>
— Стало быть, вы хоть и вместе живете, а на самом-то деле все-таки одни?
— Да почесть что одна. Иногда разве вечером вздумает в дураки играть — ну, играем. Да и тут: середь самой игры остановятся, сложат карты и начнут говорить. А я смотрю. При покойнице, при Арине Петровне, веселее было. При ней он лишнее-то говорить побаивался; нет-нет да и остановит старуха. А нынче ни на что не похоже, какую волю над собой взял!
— Вот видите ли! Ведь это, Евпраксеюшка, страшно! Страшно, когда человек говорит и не знаешь, зачем он говорит, что говорит и кончит ли когда-нибудь. Ведь страшно? Неловко, ведь?
Талант сам по себе бесцветен и приобретает окраску только в применении.
«Круглый год»
— Какие же планы, mon oncle? И что может мне предстоять?
— Нет, тебе предстоит... я это чувствую, что тебе «предстоит»! Может быть, один «сирота» мимо проскочит, другой проскочит, а все-таки ты там будешь, где тебе природой указано. Вот почему я тебе, как дядя и друг, говорю: не зарывай в землю своих талантов, но кюльтивируй их!
— Но ведь ежели вспомнить то, что мы сейчас говорили об этих талантах, так, пожалуй, не кюльтивировать, а именно зарыть их скорее придется.
— Гм... пожалуй, что и так. В таком случае, зарой эти таланты и очисти место для других. Надо тебе сказать, что талант сам по себе бесцветен и приобретает окраску только в применении. Какого рода положительные применения ты можешь дать своим талантам — это, к сожалению, объяснить трудно. Но от какого рода применений полезно было бы тебе воздержаться — это я, пожалуй, могу сказать.
Жизнь есть ряд вопросительных знаков, господа.
«Брусин»
Кто его знает, мы ли сами насильно оторвались от общества, или общество оторвало нас от себя, только практической деятельности ни у одного из нас не было никакой. Эта-то насильственная скудость живой деятельности и, напротив того, чрезмерное, болезненное обилие деятельности чисто книжной и было тем злом, которое неутомимо грызло цепь, долго всех нас связывавшую. Положим, что некоторые из нас далеко пошли в сфере мысли, -- да где же факты для подтверждения смелых теорий, которые каждый из нас более или менее создавал или, скорее, вычитал себе из книг? где земля, на которую можно смело опереться? Никаких, решительно никаких положительных знаний мы не имели, и потому поневоле должны были пробавляться общими местами и бесплодной силлогистикой. Многие, например, из нас весьма отчетливо могли себе представить будущность человечества, а не видели, что делается у них под руками, не могли бы сказать, как нужно действовать в данную минуту, в данной средине. Кто виноват в этой праздности -- предоставляю судить вам самим, господа. Достоверно известно мне, что мы действительно, наконец, страшно обленились и находили неистовое удовольствие в сознательном переливанье из пустого в порожнее; но достоверно известно и то, что и мы не всегда были так апатичны, что и в нас когда-то была жажда деятельности, да по каким-то независящим (от кого?) обстоятельствам, в одно прекрасное утро, оказалась выписанною из наличности.
Жизнь есть ряд вопросительных знаков, господа. Так вот такую-то удивительную жизнь вели мы во время оно.
Фото обложки: ТАСС