Взгляд в неизвестное
До определенного момента в Европе вообще слабо представляли, что такое Россия. Самым емким словом для нее было «неизвестность». Это была просто загадочная территория за пределами цивилизации. Русь, например, упоминается в «Песни о Роланде», но в каком ряду! Там сарацины приводят на битву с франками все воинства мира, и в рядах мусульманского войска загадочным образом появляются персы, прибалтийские племена, армяне, мавры, негры, курды, турки, гунны, ну и русы — почему-то наши предки в одном полку с нубийцами. Здесь, понятно, автор просто надевал все лучшее сразу и выписывал в противостоящее Роланду войско все народы, о каких слышал за пределами католической Европы.
По понятным причинам лучше прочих обстояло дело с пониманием, что такое Русь и где она находится, у скандинавов. Викинги торговали с Русью, часто путешествовали через нее транзитом, другие осели в наших краях, и, наконец, как считается, первая правящая династия нашей страны, Рюриковичи, тоже была скандинавского происхождения. Поэтому в сагах Русь упоминается не как удивительная страна, а как вполне нормальная часть мира викингов.
Скажем, в исландской «Саге о людях из Лососьей долины» фигурирует купец по имени Гилли по прозвищу Русский. Этот самый Гилли занят делом, по нынешним временам неблаговидным: героям саги он продает рабыню-ирландку. Но зато, как подчеркивается, торгует честно. В «Саге о Стурлауге Трудолюбивом» или об Ингваре Путешественнике Русь даже выглядит трудноотличимо от самой Скандинавии. Те же конунги, которые сражаются друг с другом; такие же герои, те же естественные и сверхъестественные проблемы.
Словом, Русь — просто часть известной ойкумены, не хуже других.
В эпоху монгольского ига Русь по понятным причинам надолго выпадает из западной культуры. По-настоящему ее снова открыли уже во времена Московского государства. И вот тут разыгралась настоящая драма.
Взгляд восторженный — и разочарованный
На рубеже XV и XVI веков почти одновременно произошло несколько событий глобального порядка. Европа открыла для себя огромный внешний мир, и наружу хлынули европейские солдаты, торговцы… и миссионеры. Европейцы не просто шли к новым землям, они несли слово истинной веры. Те, кто был готов к нему прислушаться, становились частью христианского мира, пусть и не на первых ролях. Но те, кто упорствовал, становились врагами.
Не подозревавшая об этих бурях Русь в то время была занята своими делами. Страна свергла монгольское владычество и собирала себя из кусков после веков, проведенных под чужой пятой. В это время на Руси и появились послы из Западной Европы, в том числе от папского престола. Эти люди в основном зондировали почву на предмет двух вещей — присоединения к борьбе против исламского мира, в первую очередь турок-османов, и унии с Римом.
Поначалу русские вызывали у католиков неимоверный восторг — огромная страна, которая уже населена христианами, осталось их только направить по верному пути. Но в вопросе турок русские оказались полными прагматиками и воевать с ними на тот момент абсолютно не хотели. Еще меньше энтузиазма вызвала идея поворота в католицизм. Так что и тон описания Руси в европейской литературе помаленьку сменился.
Теперь Россию подавали как огромное дикое пространство, где живут люди, которые вроде и похожи на европейцев, но это жестокие обманщики (не оправдали доверия!), рабы и варвары.
Скажем, у польского поэта Яна Кохановского можно видеть просто-таки полный список: «заклятый язычник», «дикая Москва».
Иногда филиппики звучат даже по нынешним меркам комично. Скажем, Джордж Тербервиль пишет: «Я мог бы с руссами сравнить ирландцев-дикарей, / Да трудно выбрать, кто из них свирепей и грубей». Быть обруганными в одной строчке с ирландцами как-то даже лестно. Но, в общем, за короткий миг русский перешел из образа благородного варвара в грязного дикаря; в типичном случае ему отдавалось право быть выносливым и храбрым, но и то с подразумевающейся приставкой «...как животное».
Европе требовался в картине мира какой-то явный «другой», кто-то в системе координат, от чьего образа отталкивались бы для противопоставления.
Турки выглядели не то что чужой, а чуждой силой; а вот русские — христиане, но не такие; похожие, но неправильные.
Тем более неожиданно звучат первые в мире стихи о Москве, и принадлежали они перу Пауля Флеминга, врача голштинского посольства в России. Флеминг побывал и в Москве, и в Новгороде Великом, и в Новгороде Нижнем, и в Астрахани. Уезжая, он написал трогательные стихи:
Так пусть во все века сияет над тобою
Войной не тронутое небо голубое,
Пусть никогда твой край не ведает невзгод!
пер. Л. Гинзбурга
Ремарка о войне неслучайна: на родине Флеминга бушевала чудовищная Тридцатилетняя война, которая уменьшила население Германии на треть. Русь казалась ему дивным мирным краем.
Взгляд на экзотику
На какое-то время была взята пауза, и новое рождение образа России состоялось в XVIII веке, в эпоху Просвещения.
Еще раз «переоткрыл» Россию Вольтер в книге «История Карла XII». Несмотря на то что теоретически это был, как сказали бы сейчас, нон-фикшен, Вольтер пользовался воображением, интуицией — чем угодно, но не достоверными сведениями. Он использовал классический современный штамп о дикой Московии, которой Пётр Великий принес цивилизацию, как Прометей. Отдельные части страны он описывал еще экзотичнее: запорожские казаки у него пополняли ряды, не иначе как воруя детей.
Вольтер задал стиль описания России на века вперед: отсталая, но пытающаяся модернизироваться и привить поверхностные европейские порядки страна.
Вообще, если Россия использовалась как экзотическая декорация, то русские персонажи должны были оттенять какие-то качества самих европейцев или дать возможность поговорить о собственных проблемах, которые подсвечивает путешественник из далекой страны, наивный и не имеющий в Европе корыстных интересов.
При этом Россия имела еще одну занятную черту в исполнении европейских авторов. Это была страна чудес без тормозов. Почти никто ее не представлял себе настолько же хорошо, как какую-нибудь Баварию; климат, расстояния и то, что европейцы знали об общественной структуре, настраивало на экстрим. Самих русских за рубежом тоже было мало, поэтому если кто-то пускал лошадей фантазии в галоп, некому было даже его осмеять.
На страницах романов фигурировали чудовищные животные, обитающие в России; люди в образе благородных или не очень варваров. Для героев такой литературы поездка в Россию была случаем проявить удаль и выдающиеся качества. Знаменитый барон Мюнхгаузен, например, хвастается, что получил от Екатерины II предложение разделить «ложе и корону». Он же, само собой, постоянно убивал то волков, то медведей, и это были чудовищные, со знаком качества, волки и медведи.
Именно западным наблюдателям принадлежат и некоторые афоризмы, связанные с Россией, например оборот «потёмкинские деревни». Григорий Потёмкин, организуя вояж Екатерины Великой в Крым, действительно старательно наводил марафет повсюду на пути императрицы, но, в сущности, изощрялся не сильнее, чем в наши дни организуют торжественную обстановку во всех странах ради глав иностранных государств. Однако путешественники-иностранцы из свиты царицы, распаленные слухами о России, то ли погрязшей в дикости, то ли просто мистической и загадочной, не могли поверить в то, что видели реально, — просто благоустроенные, зажиточные деревни, прибранные и украшенные к визиту важных гостей.
Взгляд на другого
XIX век принес свои новшества. Мировая политика оформилась как противостояние держав, а повсеместным явлением стал национализм в классическом современном понимании. Россия была в наибольшей степени открыта миру, культурный обмен шел постоянно, и, что немаловажно, появился рынок — книги и живопись стали относительно массовым товаром.
В начале XIX века русские остаются для Европы уже не то чтобы невиданным народом, хотя и явно отличающимся. Мы по-прежнему в глазах мира огромная деспотическая страна, но уже можно различать нюансы. Некоторые черты получили неожиданное переосмысление. Так, православие теперь могли трактовать уже не как еретическое учение, а, наоборот, как признак одушевленности, сохранения того, что на Западе утеряли. В итоге дипломат и писатель Эжен-Мельхиор де Вогюэ сделал своеобразный финт:
Русские поддаются влиянию всех доктрин, приходящих извне, они становятся скептиками, фаталистами, позитивистами, однако безотчетно, в потаенной глубине своих сердец, они по-прежнему остаются христианами.
Со временем образ давящей тирании никуда не делся. Русский у западного автора и вообще творца — это или тиран, или жертва тирании. В классической детской книге Эдит Несбит «Дети железной дороги» есть положительный русский персонаж — социалист, некогда посаженный в тюрьму за книги о тяжкой судьбе детей. Зато в бесчисленном множестве романов русские — это вообще просто суровая почти обезличенная сила, которая подавляет попытки противостоять себе.
Образ России в западном искусстве вышел не то чтобы привлекательный, но точно масштабный. Огромная страна, трудно доступная пониманию, чаще отталкивающая, но и завораживающая. И почти никогда этот образ не такой, чтобы мы могли узнать в нем себя. Изображение России и русских средствами искусства — это уж точно та область, которой мы должны заниматься сами.
Иллюстратор: Лиза Ложка
