Александра Баженова-Сорокина

Взрослый Нон/Фикшн

Издательство «Синдбад» — B5

Еще одно молодое издательство, «Синдбад», уже приобрело успех благодаря дебютному роману Кейт Элизабет Расселл «Моя темная Ванесса», а сейчас представляет роман уже состоявшейся журналистки и писательницы Энн Пэтчетт «Голландский дом» (пер. С. Кумыша). «Голландский дом» повторил успех романа Пэтчетт «Бельканто» и стал финалистом Пулитцеровской премии. Это снова мрачная книга о замкнутом пространстве и о тесных родственных связях, но в этот раз еще и о том, как это пространство оказывается внутри головы героев. Другая радость — научно-популярная книга «Законы эпидемий» Адама Кучарски (пер. Ю. Гольдберга), в которой математик и эпидемиолог Кучарски рассказывает не только о коронавирусе, а о законах распространения идей, насилия, инноваций и многого другого.

«Фантом-пресс» — B15

«Фантом-пресс» уже много лет специализируется на штучной работе с интересными и умными историями британских, ирландских, американских авторов, но не только. На фестивале будет, например, «Маковое море» индийской писательницы Амитав Гош (пер. А. Сафронова) — диккенсовской запутанности морской роман со сложной лексикой, хинглишем и несколькими часами, чтобы отвлечься от новостей. И это первый том трилогии. Также выходит очередной атмосферный детектив популярнейшей американской ирландки Таны Френч «Искатель» (пер. Ш. Мартыновой): ирландский колорит, многим полюбившиеся детективы Роб Райан и Кэсси Мэддокс, яркий сюжет. 

Individuum & Popcorn Books — D15

Два молодых издательства быстро набирают обороты, как нонфикшеном, так и мировыми бестселлерами. Одна из главных книг фестиваля, «Однажды в Голливуде» Квентина Тарантино (пер. С. Карпова и А. Поляринова), будет именно у них. Роман расширяет вселенную последнего фильма мастера и приносит надежду и удовольствие: как и предполагалось, Тарантино пишет не хуже, чем снимает. У Popcorn Books же среди прочего вышла одна из важнейших русскоязычных книг года — «Выйди из шкафа» Ольги Птицевой — о творческом кризисе, о травме, отношениях, и не только. 

«Новое литературное обозрение» — С-1

Исторический, политический, искусствоведческий и научный нонфикшен из Европы, США и России, а еще современная отечественная проза и поэзия делают «НЛО» одним из важнейших культурных феноменов страны сегодня. Среди новинок — «Имени такого-то», новая книга великой Линор Горалик. Ставшая аллегорией история эвакуации психиатрической больницы Кащенко в 1941 году странным образом рифмуется с предыдущей антиутопией Горалик «Все способные дышать дыхание». Помимо книг, стоит обратить внимание на журналы издательства, в том числе на новый выпуск серии Historia Rossica «Регионы Российской империи».

Ad Marginem — С-2

Главное издательство, выпускающее книги об искусстве и связанные с ним самыми разными способами, представляет роскошную новинку «Привет, Москва» Тани Борисовой — книжку-картинку для всех возрастов, для москвичей и для тех, кто в городе впервые. Воображаемые поездки по Москве на велосипеде представляют столицу не как пафосное пространство мегаполиса, это интимная история, которая дает и читателю возможность вспомнить о своих с ним отношениях и о своих местах силы. В этом году вошли в моду книги об обретении гармонии с собой через соприкосновение с природой, и у издательства вышла таких не одна. В частности, появилась прекрасная история живущей в Норвегии малайзийки Лонг Литт Вун «Путь через лес. О грибах и скорби» (пер. А. Любаевой) — не триггерная, хотя начинается со смерти мужа автора, уютная и провоцирующая непреодолимое желание пойти за грибами.

«Бумкнига» — G1 — комиксы

Важнейшее издательство комиксов в России за год издало несколько невероятных книг. Невероятное впечатление производит комикс голландского визионера Брехта Эвенса «Полуночники» (пер. Е. Торицыной). Путешествие неприкаянного героя в другой мир, которым оказываются вечеринки и встречи одной ночи, и его перерождение — это как будто «Улисс» и «Путешествие на край ночи», нарисованные Чеховым, если б он был художником. Изображения можно рассматривать годами. Фестивальная новинка — документальный комикс Анны Рахманько и Микеля Соммера «Твой дедушка Вася». Рассказ о жизни семьи, ставшей жертвой большого террора, продолжает серию книг, возвращающих историю, самой знаменитой из которых стала «Сурвило» Ольги Лаврентьевой. 

No kidding press — D6

Издательство, занимающееся феминистской и гендерной теорией, уже давно зарекомендовало себя переводами классики (Одри Лорд) и современной литературы, а сейчас впервые публикует русскоязычную книгу. «Девочки и институции» Дарьи Серенко — текст, в котором множество женщин может узнать себя. Это история о том, как на библиотекаршах, учительницах, сотрудницах институтов и многих других работницах незамечаемого труда держится наша реальность и чего это стоит тем, кто пытается сделать ее лучше. Другая их новинка — уже современная классика канадской писательницы и теоретика Энн Карсон «Автобиография красного» (пер. Ю. Серебренниковой). Роман в стихах, переводящий на современный сеттинг древнегреческие мифы (главные герои даже носят те же имена — Герион и Геракл), соединяющий эпос, Эмили Дикинсон, Гертруду Стайн и других во вневременную квир-историю.

Детский Non/Fiction

«Самокат» — I2

Одно из старейших и самых влиятельных издательств, которое знакомит детей и подростков как с легендами иллюстрации, так и мировой политикой и историей. Главная особенность — по-настоящему хорошо написанные книги, чтобы ваш (внутренний) ребенок рос независимым, умным и с богатым воображением. Из новинок — невероятной красоты «Фермерские рынки мира: кругосветное путешествие» Марии Бахаревой с иллюстрациями Анны Десницкой (известной по современной детской классике «История одной квартиры»), идеальное предновогоднее чтение. Не менее амбициозный проект — политическая книга «Андрей Сахаров. Человек, который не боялся» Ксении Новохотько с иллюстрациями Евгении Ройзман, Ольги Тереховой и Поли Плавинской, четко и тонко рассказывающая детям об истории ученого и диссидента.

«Белая ворона» — I3

Albus Corvus — также ветераны российского книгоиздания, у которых можно приобрести все книги о Финдусе и Петсоне. Здесь много уютных историй и мягкими и веселыми картинками, но далеко не только. На выставке будет книга «Супермальчик» из автобиографической серии великого сказочника Ульфа Старка о том, каково это — быть младшим братом, не всегда удобным и не всем интересным, и как с этим жить. С иллюстрациями Маркуса Маялуомы (пер. О. Мяэотс). Вторая суперновинка — невероятной красоты и силы книга «Дерево» Тибо Расса (пер. С. Петрова). Это история архитектора с тяжелым тревожным характером, который любил только прямые линии и которому пришлось пересмотреть свои взгляды.

«МИФ» — I1

У крупнейшего издательства нон-фикшен уже давно есть и детские книги, и комиксы, и художественная литература для всех возрастов. Однако энциклопедии для детей — по-прежнему их конек. Из новинок обязательно стоит посмотреть «Море и море фактов о нем» морского биолога Михаила Нагайлика с иллюстрациями Анастасии Луневой. У «МИФа» уже есть великие книги по теме («Океан» Элен Дрювер — одна из лучших детских книг последних лет), но новый том предлагает интересный подход — сравнение особенностей и стратегий выживания разных существ под водой. Другая новинка, нужный примерно всем нам «путеводитель по уважению к своим и чужим границам», — «Нет – всегда нет» Джастина Хэнкока (пер. Ксении Чистопольской) с иллюстрациями Фуши Макэри. 

«Поляндрия» — J-3

Издательство, особенно тщательно подбирающее художников книги и много работающее с подростковой литературой. Здесь будут и совсем детские книги для многих поколений вроде «Снежинки» Бенджи Дэвиса (пер. Анжелики Голиковой), и детей постарше. «Такая красивая еда» Лоры Глэдуин и Зои Баркер (пер. Д. Седовой) — залипательная энциклопедия, где есть фан-факты о еде разных культур, рецепты, ответы на детские и не очень вопросы о продуктах. Из новинок для подростков — «Последний медведь» Ханны Голд (пер. Н. Фрейман). История по сеттингу напоминает «Золотой компас», но на самом деле история совсем другая — здесь речь идет об экологии и о приключениях, связанных со спасением животного, а может, и не только его, для любителей «Пакса» Сары Пеннипакер. 

«Розовый жираф» — I4

Издательство, известное книгами для детей и подростков с необычными и яркими сюжетами, интересом к миру ребенка и к тому, как он связан с миром вокруг. На ярмарке будет энциклопедия «Тысяча лиц энергии» Романа Фишмана с иллюстрациями Алины Рубан. Говорить об электричестве и других видах с энергии с детьми не так просто, как о том, что можно увидеть и пощупать. Книга же доходчиво объясняет сложные процессы и делает мир понятнее. «Аня здесь и там» Марии Даниловой с иллюстрациями Анны Подлипенцевой — другая актуальная новинка, история девочки, жившей прекрасной жизнью в Москве, но переезжающей с родителями в Нью-Йорк. О сложностях новой жизни для ребенка, о нахождении нового общего языка с людьми, об опыте эмиграции.

«Городец» — L10

Издательство выискивает изысканные истории от авторов со всего мира, здесь эстетика и художественное новаторство оказываются ключевой ценностью. Например, гренландская сказка «Тулугак — мальчик-ворон» Ланы Ханссен (пер. В. Грушевского) с иллюстрациями Георга Ольсена — это история о мировом экологическом кризисе, рассказанная через мифы эскимосов о вороне Тулугаке. Новинка-брильянт из России, «Алфавит дурит» легендарного художника Виктора Меламеда — азбука для совместного чтения, состоящая из абстрактных иллюстраций, в которых раскрываются наши эмоции и состояния.

«Волчок» — J-8

Издательство «Волчок» печатает новых и интересных авторов, но в первую очередь заново открывает читателю интереснейшие европейские, советские и постсоветские произведения для детей и подростков.

Из новинок издательства стоит брать ключевую книгу великой новозеландской сказочницы Маргарет Махи «Перемены» (пер. И. Бернштейн) — янг-адалт с элементами о сильной героине, которая учится быть собой, чтобы спасти брата: с романтикой и духом Стивена Кинга, написано аж в 1984 году. А еще стоит обратить внимание на сборники рассказов «Волчка» — к ярмарке вышел самый свежий, десятый, «Добрые письма». В каждом таком сборнике появляются тексты лучших современных российских авторов: Нины Дашевской, Алексея Олейникова, Юлии Симбирской и многих других, появляются и новые имена, за которыми стоит следить.

Джоан Дидион. «Год магического мышления». Перевод Л. Сумм. Corpus

Самая знаменитая женщина — представительница новой журналистики, журналистка и писательница Джоан Дидион пережила смерть мужа и единственной дочери. 30 декабря 2003 года Джон Грегори Данн, с которым они прожили и проработали бок о бок 40 лет, скончался от инфаркта. В это время их приёмная дочь Кинтана Ру Данн находилась в искусственной коме после септического шока. Джоан написала «Год магического мышления» за три с небольшим месяца, закончив книгу после годовщины смерти мужа, а еще через несколько месяцев Кинтана умерла от острого панкреатита. «Год магического мышления» стал для Дидион способом пережить горе и рассказать о нём, понять себя, удержать память о муже и осмыслить произошедшее с ним и с их приемной дочерью. Книга стала ключевым современным произведением об утрате и проживании горя. Автор документирует весь спектр эмоций и физических состояний, которые она пережила за год, когда потеряла главную опору в жизни, критически и при этом с огромной эмпатией к себе, к покойному мужу, к тяжело больной дочери и к близким людям. Дидион стремится пересоздать свою жизнь, воскресить мужа, затем понять, что она сделала не так, осмысляет его жизнь и смерть сквозь призму вины и одновременно деконструирует эти и другие паттерны поведения, знакомые любому человеку, потерявшему близкого. 

Галина Ульянова. «Купчихи, дворянки, магнатки. Женщины-предпринимательницы в России XIX века». НЛО

В октябре вышла книга о женщинах-предпринимательницах в дореволюционной России, которая совсем с новой стороны показывает историю XIX века. Как доказывает доктор исторических наук Галина Ульянова, место женщины далеко не всегда было у семейного очага — женщины разных сословий ломали устаревшую систему и добивались успеха в разных видах предпринимательства, не говоря уже о благотворительности. Ульянова рассказывает истории множества женщин и показывает как условия их труда, так и то, как их деятельность сочеталась с семейной и социальной жизнью. В кои-то веки историческая книга невероятно воодушевляет.

Виктор Ремизов. «Вечная мерзлота». Рубеж

Большой роман помещает читателя в особую реальность, создаёт мир, в котором все названо своим именем — все растения и птицы, виды одежды и все винтики в механизмах, в котором исторические события рассказываются новым языком, который дает возможность их увидеть и услышать. Мир, открывающийся в «Вечной мерзлоте» Виктора Ремизова, — это удивительная и страшная Сибирская земля, на которой в 1950-е разворачивается дикое и бессмысленное советское строительство, прекратившееся почти сразу же после смерти Сталина. Это мир невероятной, космической природы и множества беззащитных, не имеющих власти ни над чем людей, которые тем не менее не просто выживают, но живут на этом краю Ойкумены, несмотря на тоталитарную машину, винтиками которой они становятся. Два главных героя и их жены существуют в реальности, которой не должно было быть. Но книга не скатывается в чернуху, не мучает, а высвечивает то, как и во тьме свет светит, как Енисей течет. При этом историчность этого романа важна не меньше, чем его гуманность, потому что сейчас как никогда остро стоит необходимость в свидетельствах о сталинизме, которые ежегодно пытаются замести под ковёр официальные источники информации и которые так тянет забыть ради ностальгии по мифологизированному миру, который сегодняшний читатель не видел. «Вечная мерзлота» дает именно такую возможность — увидеть своими глазами, чтобы уже никогда не забыть.

Эдвард Сент-Обин. «Двойной контроль». Перевод А. Питчер. Азбука-Аттикус

Эдвард Сент-Обин ворвался в ряды самых важных британских писателей с пятью романами о Патрике Мэлроузе (переведёнными на русский язык, но больше известными по нетфликсовской экранизации с Бенедиктом Камбербэтчем). В романах о богатом и родовитом любителе наркотиков с ужасным детством читатели и зрители полюбили злую иронию и яркость персонажей. В романе «Двойной контроль» Сент-Обин заходит на другую территорию. Главных героев здесь несколько, и важнее не сами они как личности, а те виды знаний, благодаря которым они пытаются осмыслить жизнь на земле и бороться с экологическим кризисом как с насилием собственно над землей. Ботаник с пристрастием к галлюциногенным грибам Оливия, венчурный капиталист Хантер и еще несколько ярких персонажей путешествуют по Англии, Калифорнии и Лазурному берегу и бесконечно теоретизируют. Кому-то из критиков показалась слишком зубодробительной теоретическо-научная канва текста, но по сути в ней как раз вся соль романа, отношения в котором гораздо менее интересны.

Мэгги Нельсон. «Красные части». Перевод А. Каркачевой. No kidding press 

Третья книга современной американской писательницы Мэгги Нельсон, переведенная на русский язык, — это история ее тети Джейн Миксер, убитой в 1969 году, и суда, который состоялся через 30 лет после убийства. В 2004 году Нельсон работала над книгой «Джейн. Убийство» о своей тете и о том, что ее ранняя смерть значила для всей их семьи, когда благодаря обнаружившемуся образцу ДНК в много лет как закрытом деле появился подозреваемый. Нельсон приняла участие в процессе и по итогам его написала тяжелую, но невероятно важную книгу о насилии, о том, как оно становится частью мира не только насильников, но и семей их жертв, о ее собственной связи с тетей и через нее — с миром насилия.

Евгения Некрасова. «Домовая любовь». АСТ

Новая книга главной создательницы современного русского мифа Евгении Некрасовой посвящена дому в самом широком смысле. Тут и панельные, и кирпичные, и монолитные здания, старые и новые квартиры, и съемные, и свои. А главное — люди и духи, живущие в стенах домов и делающие жизнь такой особенной. Некрасовой удается показывать настоящую, сегодняшнюю жизнь, соединяя ее рациональную часть со сверхъестественной и таким образом сшивая современность и прошлое. Здесь одиночество и страхи эпохи ковида совмещаются со страшными девяностыми, а соединяет их неуютный мир, в котором с метафизическими друзьями не получается наладить тот контакт, который был бы возможен в другой жизни.

Квентин Тарантино. «Однажды… в Голливуде». Перевод С. Карпова и А. Поляринова. Individuum 

В последнем на данный момент фильме Тарантино «Однажды… в Голливуде» присутствует вымышленная книга, а режиссер грозился написать книгу по фильму, однако написал не ковбойскую сагу, а спин-офф. Плюс — расширение мира Рика и Клиффа, теряющего актуальность актёра и его друга каскадера с темным прошлым. Точнее даже не их мира, но мифологизированного Тарантино Голливуда конца 1960-х годов. При том, что в фильме режиссер создал, возможно, самую радостную версию альтернативной истории, предотвратив убийство актрисы Шерон Тейт, в книге чудесное спасение через боевик не является твистом, зато осмысление кино- и телевизионной индустрии эпохи вместе с прояснением жизней главных героев работают как идеальный фанфик. 

Салман Рушди. «Кишот». Перевод Corpus 

Самый известный индийский писатель эпохи и один из последних постмодернистов Салман Рушди решает создать то, о чем пела певица Монеточка — мета-метароман. Роман Кишот воссоздает самую известную пародию в мировой истории, «Дон Кихота» Мигеля де Сервантеса, на просторах современного Нью-Йорка, в котором писатель индийского происхождения пишет произведение о человеке, переставшем различать реальность шоу-мира и собственную реальность. Тут и псевдоним Дюшан, и Нью-Йорк, отдающий пинчоновской Калифорнией, и напоминающая о «Пурпурной розе Каира» любовная линия с американской Дульсинеей. 

Земля в случае «Иерусалима» представлена в основном районом Боро в Нортгемптоне, малой родиной писателя, и бесконечным множеством его обитателей. Однако Мур описывает бедный и неблагополучный кусок Англии не как муравейник, а как место, где живут люди, каждый из которых уникален: на огромном полотне ему удается показать множественные связи, объединяющие его жителей, которые незаметны и не ценятся в мире, который работает за счет денег.

Художница Альма, с одной стороны, напоминает Трэйси Эмин, а с другой, явно является эманацией самого Мура: странная, местами пугающая, но добрая и видящая больше, чем обычный человек, Альма (даром что имя ее значит «Душа») понимает, что своим искусством может помочь Боро в борьбе со злом. Она пишет картины по мотивам видений брата и представляет их на выставке в конце романа.

«Иерусалим», очевидно, задуман в диалоге с модернистской прозой, недаром тут даже есть линия о дочери Джойса, заключенной в психиатрическую больницу. Как в «Улиссе» или «Миссис Дэллоуэй» Вирджинии Вулф, на первом плане романа Мура проходит совсем мало времени, которое насыщено множеством микрособытий и мелких деталей из повседневной жизни обитателей Боро. Однако множество линий с героями из разных эпох, а также с оставшимися в Боро призраками, ангелами и демонами создают эпический эффект и оказываются ближе романам Дэвида Митчелла.

Главное, что в каждой главе подчеркивает Мур, — это борьба человека со своими демонами, его отношения с божественными началами и его связи с другими людьми, его существование в сообществе. История Боро в «Иерусалиме» — это как раз история места и его жителей как сообщества, которое постоянно оказывается преданным властями и разобщенным.

«В основном ему было по душе по-прежнему жить на любимой малой родине, кроме тех случаев, когда он замечал, что любимая мертва уже лет тридцать и давно разлагается». Эти слова спивающегося и безработного поэта Бенедикта, который соотносит себя с классической для Англии фигурой поэта-романтика Джона Клэра, можно легко соотнести с мыслями самого Мура. В итоге весь роман в деталях показывает нам историю утраты или, как говорит Альма о своих картинах, «мифологию утраты», знакомую любому жителю России, наблюдающему за жизнью вокруг себя.

Главным средоточием зла, как в прямом, так и в метафорическом смысле, становится мусоросжигатель «Разрушитель», находившийся долгое время посреди Боро. И хотя физически его больше нет, ощущение, что весь мусор в понимании сильных мира сего должен отправиться в Боро, многократно подчеркивается самими героями романа. Здесь неожиданно появляется довольно яркая параллель между гигантским романом и великой поэмой Евгении Некрасовой «Музей московского мусора», в которой тоже переплетаются времена и остается то же ощущение метафизики зла, связанной с отходами и отношением власти к людям как к мусору.

Но если пафос Макгуайра был в том, что земля не принадлежит нам, то у Мура идея скорее в другом: мы живем, не имея возможности влиять на то, что делается с нашей землей. Не нашей как источник ресурсов или денег, но нашей как нашего прошлого и настоящего, нашей как места, где жили предки, и которое мы хотим оставить потомкам, нашей — как места, где мы можем что-то изменить.

Как размышляет Генри, другой герой «Иерусалима», «Просто как будто те, кто пишет всякие книжки об истории, в упор не замечали Нортгемптона, словно на нем лежала пелена либо они были как кони с шорами, а город целиком попадал в слепое пятно». Эту несправедливость Мур, очевидно, и решил исправить еще много лет назад.

Боро — это район, который долгое время существовал как помойка Нортгемптона благодаря установленному там мусоросжигателю. В XX веке в Боро также оказывались все виды угнетаемых и неблагополучных групп населения в стране: мигранты, наркозависимые, люди, живущие за чертой бедности. При этом история Боро — это также история английской культуры: в Нортгемптоне в психиатрической больнице до своей смерти пребывал Джон Клэр, именуемый современными критиками самым важным поэтом рабочего класса, которого породила Англия. В том же заведении провела последние десятилетия жизни дочь Джеймса Джойса Лусия.

В основном незримо либо в виде раскиданных по тексту отсылок и цитат предстает здесь и житель не Нортгемптона, но главный этический и эстетический ориентир Мура — поэт, художник и мистик Уильям Блейк, в диалоге с которым написаны многие произведения Мура (в частности, его культовый комикс, нарисованный Джоном Кэмпбеллом, «Из ада»).

Блейк — автор другого ключевого гимна в истории европейской культуры, «Иерусалим», ставшего гимном Англии. Однако в «Иерусалиме» Блейка Лондон — столица империи — предстает одновременно и раем, и адом. Это, как и многие другие стихотворения визионера, является не восхвалением империи, но предупреждением о том зле, которое современность несет в себе. 

Сами герои думают о знаменитых фигурах, как о ком-то из другого мира, размышляют о том, можно ли судить их по тем же правилам, что и других людей — они также далеки от обычных людей, как сверхъестественные обитатели Боро. Но по Муру, это разделение искусственно и является результатом разобщения, которое приносит с собой капиталистический строй — осмысление человеческой жизни как более или менее ценного товара на бесконечном рынке.

Именно в такой интерпретации реальности человеческие жизни могут иметь разную ценность, а человеческие отношения могут быть менее важными, чем отношения товарно-денежные. В свое время именно такое разобщение и обесценивание человеческой жизни предрекал Уильям Блейк, говоря об адских машинах. «Адский» в данном случае — не преувеличение, ведь мир «Иерусалима» Мура, как и миры Блейка, на регулярной основе общавшегося, по его собственным словам, с ангелами, не ограничивается горизонтальным общением.

Английский маг показывает каждого героя в своем стеклянном шарике, говорит на языке каждого героя (поэтому перевод на русский, при том что к нему есть масса вопросов, это все же титанический труд, заслуживающий огромной благодарности) и одновременно показывает, как стеклянные сосуды на самом деле сообщаются.

Тем не менее это не роман, критикующий людей, которые не умеют сплотиться и отстаивать свои права в определенной системе, но жесткая критика самой системы, в которой каждый человек во всей своей индивидуальности, со своей бессмертной душой и свободной волей не может дать решающий бой. Даже выставка Альмы — плевок в сторону системы — это лишь маленький шажок в сторону того, чтобы дать людям возможность выйти за ее пределы.

Это часто громоздко выписанный мир, не всегда оправданно многоязычный, и, конечно, он пугает своей безнадежностью. Но все же необходимо помнить, что среди адских машин Мура можно различить и ангелов — в этом мире есть место самым настоящим чудесам. В отличие от библейского ада мир Боро разный и предполагает возможность изменений не только в худшую сторону.

Мур годами собирал материалы, чтобы создать свой собственный миф об утрате, о времени, которое проходит сквозь пальцы, и о том, как проснуться и увидеть мир вокруг себя. Многие критики обвиняют роман в неадекватной пафосности и нечитабельности, а Мура — в модернистских замашках, которые давно устарели (тут и бесконечная языковая игра, и неомифологизм, и бессчетные отсылки к британской и мировой культуре). И нельзя сказать, что пафосности или модернистских замашек в романе нет.

Но трудно себе представить, как еще Мур мог создать полотно, которое должно в прямом смысле магически воздействовать на читателя, побуждать к прямому действию, а еще помещать западного человека XXI века в мир, где добро и зло, рай и ад реальны. Дело в том, что как и Блейк, Мур видит политическое как метафизическое и на это хочет открыть глаза своему читателю.

Получится ли, бог ведает, но важнее понимать, что даже пятьдесят страниц «Иерусалима» дадут читателю опыт соприкосновения с миром, который ни до, ни после он не получит. Как и «Улисс», этот роман создан не для того, чтобы быть прочитанным за пару недель, но чтобы мы потихоньку время от времени черпали оттуда то, что он может и хочет дать.

Внимание в фильме сосредоточено на выборе молодой Туве между разными творческими карьерами — живописца, карикатуристки и художницы комиксов и детской (на тот момент) писательницы — и на ее любовных метаниях между слегка неуклюжим политическим деятелем, социалистом Атосом Виртаненом и буржуазной фам-фаталь Вивикой Бандлер.

С одной стороны, фильм знакомит зрителя с разными сторонами жизни Янссон, а также с окружавшими ее людьми и показывает несколько основных черт ее характера. Режиссерка и сценаристка с большой любовью воссоздает детали из жизни Туве Янссон, а актриса Альма Пёвсти замечательно тонко, без переигрывания создает образ сильной, сложной и очень любящей женщины.

С другой, к сожалению, «Туве» не до конца удается раскрыть как отношения многогранной финки с ее возлюбленными, друзьями и семьей, так и ее творческий процесс.

Попробуем разобраться в том, почему именно создательнице «Муми-троллей» удалось посмертно получить этот статус и чем она отличается от героини на экране.

Туве Янссон — дочь шведскоговорящего финского скульптора Виктора Янссона и шведской художницы-графика Сигне Хаммарштен. Янссон выросла в доме, который всегда был полон друзей. Она и ее братья Ларс и Пер Улоф с детства участвовали в творчестве родителей: Туве позировала отцу и рисовала с мамой, с 10 лет помогая ей с работой над открытками и марками — основным заработком семьи.

С этого времени и до конца дней — а Янссон прожила очень долгую жизнь, с 1914 по 2001 год, — работа совмещалась для нее с отношениями, недаром уже в зрелом возрасте она создала себе экслибрис-девиз «Работай и люби».

Отношения с отцом же складывались куда сложнее, но и в них всегда было место любви и счастью быть вместе. Уже после смерти отца выйдет книга Туве «для взрослых» «Дочь скульптора», посвященная отцу, а вкупе с ее письмами и более поздними произведениями читателю откроется больше о политических и творческих разногласиях, и о тяжелом характере отца, и о любви-борьбе, которая все же значительно интереснее и сложнее, чем постоянное отвержение со стороны отца, которое показано в фильме.

Гораздо больше о том, насколько важную роль играли в жизни Туве родители, говорят их сказочные образы — Муми-мама и Муми-папа — творцы Муми-дома, места, где найдет приют любое существо, с любым характером и жизненными сложностями. В эту колыбель радости, в которой никто не старится и не умирает, где всегда праздник и приключения, всегда есть вкусная еда и выпивка и каждому найдется уголок, Туве помещает и других любимых людей.

Идиллия Муми-дола, которую нарушают обычно внешние события, тоже не так проста. Образ странного хвостатого существа пришел к Туве еще в детстве, когда в споре с братом девочка нарисовала на стене туалета уродливое маленькое существо — оно-то позже и трансформировалось в бегемотоподобного мягкого любимца читателей всех возрастов.

Троллями пугал Туве и шведский дядя, у которого она жила некоторое время: муми-троллями они были потому, что по ночам мычали-завывали.

Туве Янссон учится на художницу в Хельсинки и в Стокгольме, пишет маслом и пробует себя в разных стилях, но деньги ей приносит работа графиком в журналах, в частности в знаменитом шведском издании Garm, для обложек которого Янссон неоднократно делает ставшие классикой карикатуры на Гитлера.

Однако во время войны работать над живописью становится все тяжелее, в первую очередь морально, и время от времени она, чтобы отвлечься, пишет сказки о персонаже, который уже попадал в ее карикатуры и чье изображение она периодически использует как роспись.

То, что сказки эти по-настоящему значимы, впервые понимает ее друг и возлюбленный Атос Виртанен. В фильме образ Виртанена совмещает в себе и предыдущих мужчин Туве Янссон, один из которых был женат.

В действительности Виртанен был холостяком, а их отношения с Янссон были значительно менее страстными —она любила его и хотела выйти за него замуж, однако интеллектуал и политик Атос, недаром ставший прототипом вечно ускользающего и абсолютно самодостаточного Снусмумрика, был ни к браку, ни к семье не готов. Зато он всячески поддерживал творчество Туве: благодаря ему состоялась публикация первой книги цикла о Муми-троллях «Маленькие тролли и большое наводнение», он же в 1947 году предложил Туве писать комиксы о муми-троллях для шведской социалистической газеты Ny Tid.

Тем не менее именно благодаря этому опыту Янссон через несколько лет стала работать на крупнейшую британскую газету Evening News, для которой создала комиксы, принесшие ей мировую популярность и издающиеся теперь многотомником.

Коллаборация с братом Ларсом также показана в фильме, но в реальности была значительно более интенсивной: сначала Ларс переводил все тексты комиксов на английский, затем стал помогать с рисунками и сюжетами, а через несколько лет, когда Туве отошла от комиксов и более не была связана контрактом с Evening News, сам стал работать над новыми выпусками, коих вышло тоже на несколько томов историй.

Все это время Туве продолжала писать картины и сочинять сказки, но огромную роль в ее творческой эволюции действительно сыграла Вивика Бандлер, в байопике представленная как избалованная богатая красавица, а не как талантливейшая женщина-режиссер, многое изменившая в скандинавском театре и собственно погрузившая Туве Янссон в этот мир.

Вместе с мужем Вивика, в частности, занималась переводами книг Янссон на немецкий язык. В Муми-мире же Вивика ответственна за появление неразлучной пары маленьких существ, говорящей на своем выдуманном языке, Тофслы и Вивслы (Тофсла от «Туве», а «Вифсла» — от Вивики) — язык этот отсылает читателя к кодированным письмам и телефонным разговорам Вивики и Туве, которые обеспечивали безопасность их нелегальным в то время отношениям.

Однако Тофсла — образ влюбленной по уши Туве — не последнее сказочное альтер-эго художницы и писательницы. В ряду витальных и любвеобильных персонажей-отражений Янссон оказываются Малышка Мю и Мюмла (слово Mymla в переписке Туве с друзьями заменяет «занятия любовью»).

Но и это не все: жизнерадостным и ищущим приключений Муми-троллю, Тофсле, Мюмле и Малышке Мю противостоит состоящая из одной тревоги Филифьонка, застенчивый маленький и одинокий Кнютт и, наконец, символ депрессии Янссон — убивающая холодом все, что находится вокруг нее, страшная черная Морра.

Эти персонажи появляются в книгах о Муми-троллях, но связаны как с ее внутренней жизнью и отношениями, так и с творческими муками.

После полной веселья и приключений пятой книги о Муми-троллях «Опасное лето», на пике мирового успеха, Туве задумывается о том, чтобы завершить цикл, но тут еще одна судьбоносная встреча, главная в жизни Янссон, снова меняет дело.

Она знакомится с художницей-графиком Тууликки Пиетиля, и через короткое время они становятся парой, а вместе проживут до конца жизни Янссон, почти 50 лет. Тууликки стала прототипом Туутикки — агендерного персонажа, который показывает проснувшемуся посреди зимней спячки Муми-троллю радость зимы.

Книга «Волшебная зима» становится переломной в детском творчестве Янссон, так как все последующие истории о Муми-троллях гораздо более психологичны и имеют ярко выраженное философское измерение, а последнюю книгу цикла, щемяще-печальную «В конце ноября», написанную после смерти мамы Янссон, вообще трудно назвать детской.

Тууликки и Янссон тоже начинают творить вместе, в первую очередь собирая кукольный дом Муми-троллей, который брат Янссон Пер Улоф позже отфотографирует для книжки-картинки «Незваный гость в Муми-доме». Так, на протяжении всей жизни, Янссон пишет себя и родных на картинах, интегрирует друзей и возлюбленных в мир своих сказок, посвящает им также и прекрасную взрослую прозу, которая по-прежнему недооценена и еще явно выстрелит на волне переоткрытия женщин-писательниц XX века.

Она бывает счастливой и несчастной, страдает от депрессии, путешествует по всему миру и месяцами живет в полной глуши на природе. Уместить даже часть жизни Янссон в байопике оказалось сложнее, чем можно было себе представить, так как героиня фильма выглядит одновременно слишком нормальной и слишком мелодраматичной, а от отношений, сотканных из любви, огромной дружбы, взаимного восхищения и творчества, остается одна лишь страсть.

У Туве Янссон слишком много ипостасей и материализовавшихся в творчестве субличностей, чтобы оставить от них одну психологически последовательную творческую натуру.

Ридинг-лист для погружения в мир Туве Янссон

1. «Дочь скульптора» (перевод Людмилы Брауде)

Первая книга Янссон, написанная не для детей, но о детстве, в котором много радости, много боли, но в первую очередь —не покидающее Янссон переживание реальности как личного чуда.

2. «Муми-тролль и комета» (перевод Владимира Смирнова)

Прославившая Янссон вторая книга о муми-троллях, в которой они, наконец, окончательно становятся симпатичными жизнерадостными существами на контрасте с более печальными и худосочными героями первой сказки. Наверное, самая страшная книга Янссон, где ощущение надвигающейся катастрофы может поспорить с апокалиптическими хоррорами, показывает, что писательница чувствует не только радость от созерцания мира.

3. «Летняя книга» (перевод Ирины Смиренской)

Светло-печальная книга о старении и о детстве как о двух сторонах одной монеты, наполненная криками птиц, зеленью и морем. Двадцать две истории из летней жизни бабушки и внучки на острове — это самая лиричная и нежная книга Янссон, посвященная ее маленькой племяннице Софии.

4. «Туве Янссон: Работай и люби» Туулы Карьялайнен (перевод Любови Шалыгиной)

Большая биография Янссон, написанная не всегда хорошо, часто уходящая, как и фильм «Туве», в любовные перипетии, однако наполненная письмами и дневниковыми записями писательницы, что дает возможность совсем иначе услышать ее голос.

5. «Записки с острова» (перевод Полины Лисовской)

Впервые переведенное на русский язык в прошлом году, одно из последних произведений Янссон, созданное вместе с Тууликки Пиетиля. Это полудокументальный рассказ с иллюстрациями Пиетиля и выписками из дневников, рассказывающий об жизни и творчестве на их собственном островке Кловхарун в 80 км от Хельсинки.

Смертельная болезнь, постепенно отнимающая силы, но при этом до последних стадий не уродующая человека, а наоборот, придающая его чертам особую красоту, известна нам, в первую очередь, по произведениям и биографиям писателей, художников и композиторов. Чахотка долго казалась болезнью избранных, талантливых людей, так как, несмотря на многовековую историю, по-настоящему она распространилась в Европе в XVIII веке.

Ключевую роль во вспышке, после которой болезнь стала одной из основных причин смерти европейцев (и, что самое печальное, по сей день остается ею, в первую очередь, в странах Африки и Азии), по-видимому, сыграли рост городов и новые проблемы с гигиеной.

Самое тяжелое в чахотке  — это сочетание неминуемости смерти при открытой форме туберкулеза и медленности протекания заболевания: от первых симптомов до тяжелейшего финала могли пройти годы, и за это время человек переосознавал себя, свои возможности и свои представления о мире.

Туберкулез поразительно хорошо встраивался в романтическую философию индивидуальности: с одной стороны, благодаря свойствам самой болезни (лихорадочность романтической мысли в сочетании с прекрасным румянцем, как теперь понятно, связана с постоянной высокой температурой, то есть с лихорадкой физической), а с другой, — благодаря тому, что в начале XIX века еще не было представления о чахотке как о болезни заразной. Так как человек с хорошим иммунитетом мог прожить многие годы или даже всю жизнь с закапсулированной в легких бациллой, предполагалось, что поражает она как рок.

Так, Перси Биш Шелли трогательно утешал больного Китса, что болезнь его — следствие огромного таланта. Соединение культуры, в которой ценится высокая чувствительность и экзальтированность, с распространением чахотки дало удивительные плоды, во многом сыгравшие важную роль в том, как мы относимся к здоровью сегодня — не как к данности и норме.

Так, Мозер описывает тяжелейшие эпизоды из жизни композитора Фредерика Шопена, который вместе с писательницей Жорж Санд поехал в Испанию для выправления здоровья: лечение теплым климатом было основным способом борьбы с прогрессирующей болезнью вплоть до второй половины XIX века. Однако, если в Германии, Франции и Англии в то время еще придерживались совершенно других теорий относительно возникновения туберкулеза (а именно, теории о гуморальных жидкостях), то в Италии и Испании к тому времени уже были уверены в ее инфекционной природе.

На Майорке, где остановились Санд и Шопен, их начинают преследовать, побивают камнями, как прокаженных, и фактически вынуждают покинуть страну. Проказа на тот момент — еще одна из ключевых болезней, однако уродство, которое ее сопровождает, привело к тому, что больных дегуманизировали и старались изолировать от здоровых, а не лечить. Отношение к больному как к человеку или объекту опасности в тот период зависело от внешних проявлений заболевания.

Женщины долго считались наиболее подверженными чахотке, что, с одной стороны, было обусловлено вполне реальными факторами: модой на корсеты, затрудняющие дыхание, и на длинные шлейфы платьев, которые собирали все бактерии с улицы. С другой стороны, в отношении к чахоточным женщинам проявляются все самые пугающие представления о женщинах, собранные патриархальным обществом к XIX веку. В частности, женщина в принципе считалась некоторыми физиологами неполноценной уже по своей конституции, а кровохарканье, как пишет Мозер, многие расценивали как избыток менструальной крови, идущий горлом. Соответственно, лечение женщин было направлено на то, чтобы максимально контролировать менструальный цикл, а также на то, чтобы убрать все источники переутомления, к которым относились все виды творческой и умственной деятельности.

Мозер описывает мир санаториев как феномен, повлиявший на столь разные области культуры, как туризм (Давос превратился из маленькой деревеньки в город самых богатых людей мира исключительно благодаря энтузиастам, создавшим вокруг нее индустрию для пребывания чахоточных), медицина (в первую очередь все, что в будущем мы назовем иммунологией), культуризм (часть санаториев были построены в первую очередь для отдыха, часть же лечила больных дисциплиной, закалкой и упражнениями), архитектура и экономика.

Альпы стали центром скопления капитала, хотя вплоть до Первой мировой войны в санаториях появлялись и художники, и писатели — однако с каждым годом им тяжелее становилось оплачивать счета в заведениях, которые рассчитаны были на самую богатую публику. В отличие от лечебниц, выстроенных для больных из низших классов общества, санатории были видом роскоши и поэтому интересовали не только больных: в них проводили месяцы и годы люди, у которых могло вообще не быть туберкулеза.

Санатории стали стилем жизни, местом, где люди полностью расставались с рабочими делами и социальными проблемами города, где специально для них ежедневно существовала развлекательная программа из спектаклей и концертов, а те люди творческих профессий, которые появлялись среди элиты, запечатлевали этот мир в своих произведениях.

Санаторий одновременно становится центром развития науки (здесь появляется рентген, а вслед за доказательством вирусной природы туберкулеза быстрыми темпами налаживается гигиена), однако место все равно является своеобразной гетеротопией, ведь большАя часть находящихся в ней людей ожидают смерти. Хорошая гигиена, многоразовое питание и свежий воздух действительно задерживали развитие болезни на ранних стадиях и могли даже отложить его тяжелые проявления на годы, что повлияло и на отношение к чахотке неромантической, чахотке бедняков.

Как замечает в конце книги и сама Мозер, есть странный параллелизм между судьбами туберкулеза и ВИЧ — болезни, которая сначала также ассоциировалась именно с творческой свободой и поражала гениев, но довольно быстро распространилась на самые незащищенные слои населения, а выяснение вирусной природы заболевания повлекло за собой еще большую дегуманизацию инфицированных. Так, чахотка городского пролетариата лишена романтики и протекает гораздо тяжелее, так как приходит в дома, где у людей недостаточно еды, сна и воздуха в самом прямом смысле.

На рубеже веков появляются и более передовые лечебницы, в которые рабочие отправляются на 12 недель и получают пятиразовый рацион. Пребывание на свежем воздухе и полноценное питание действительно ненадолго помогало, однако больные возвращались все к тем же условиям, в то время как образованное общество попрекало их отсутствием гигиены и «правильной диеты» («здоровое питание» как концепт также появляется во многом благодаря взаимодействию общества и туберкулёза).

Но, как показывает книга, нарастание националистических настроений в Германии в первые десятилетия ХХ века меняет представление о теле и о человеческих недугах значительно серьезнее, чем можно себе представить. Отныне здоровье из привилегии превращается в обязанность, а болезнь — из состояния, достойного сострадания, в абсолютную вину, в преступление против нации. Появляется понятие «злостный больной».

Единственная часть книги, которую читать местами невыносимо, посвящена жизни чахоточных больных в национал-социалистической Германии: вместе с людьми с явно выраженными физическими и психическими заболеваниями, а также с представителями ЛГБТ и евреями они оказываются недостойными жить в Германии будущего. Речь уже идет не о лечении и даже не об изоляции, но о последовательном использовании и уничтожении людей.

Нацистские медики многократно пытались присоединить туберкулез к списку наследственно передающихся заболеваний и иметь возможность стерилизовать чахоточных также, как это делалось со многими другими категориями больных или «расово неполноценных» людей. Врачи третьего рейха в рассказах об экспериментах над людьми и записях сначала напоминают бондовских архиврагов, но в итоге предстают как манифестация глобального, метафизического зла. В их реальности болезнь приравнивается к настоящему врагу из плоти и крови, а отличающиеся от идеала здоровья люди становятся, как и евреи, «носителями бацилл», «паразитами в теле других народов».

***

Нон-фикшен на очень тяжелую тему, изданный на второй год бушевания пандемии, звучит как не самое удачное чтение для выходных, однако, благодаря мастерству Ульрике Мозер, книга не изматывает. В первую очередь, это связано с тем, что ни в какой момент она не превращается в лекцию: исследовательница рассказывает большую историю через множество пересекающихся конкретных историй, давая голос людям: больным мужчинам и женщинам из разных сословий, врачам, пытающимся справиться с туберкулезом, фанатикам веймарской республики и третьего рейха и, конечно, другим исследователям. 

Принято считать, что художественная литература делает нас более человечными, давая прожить опыт, которого у нас не было, и сопоставить его со своим: во время чтения мы тренируем эмпатию. Но исследовательской монографии Мозер удается произвести такой же целительный эффект. В «Чахотке», подобно героям в романе, взаимодействуют силы, оказывающиеся равновеликими: разрушительные болезни и националистические идеи, с одной стороны, и медицина и творчество как способы борьбы с ними.

«Чахотка» была написана до появления новой коронавирусной инфекции, но выход ее в феврале 2021-го пришелся как нельзя кстати. Удивительно, как изменения в жизни современного общества – в области гигиены, медицинского ухода за больными и в том, как люди относятся к этой новой болезни – легко сопоставить с теми, что произошло с человечеством из-за туберкулеза. Запрет на харканье и сморкание под ноги и появление плевательниц легко рифмуется с масочно-перчаточным режимом. Тем важнее, осмысляя историю одной тяжелой болезни и того, как она изменила отношение людей к собственному телу и друг к другу, задумываться и о том, какие последствия для нашего отношения к себе и друг к другу несет ковид.

Мы живем в мире, где существует множество инфекционных и генетических, физических и психических заболеваний, но здоровье сообщества измеряется не отсутствием болезней, а тем, насколько достойную жизнь могут вести в ней самые разные люди. Сама Мозер сравнивает чахотку с такими современными заболеваниями, как депрессия и выгорание, обесценивающимися за счет отсутствия (до поры до времени) видимых признаков, а также с Альцгеймером. Мозер пишет:

Эти слова невозможно недооценить в век борьбы зачастую дегуманизирующей генетики и не менее дегуманизирующих фундаменталистских идей о человеческом теле. Главной по прочтении остается довольно банальная, но очень важная идея: не забывать видеть в людях, больных и здоровых, хорошо и плохо обеспеченных, проинформированных и живущих в своих заблуждениях, именно людей.

В основе сюжета — история любви Нельсон и скульптора Гарри Доджа и то, как они создают семью с его приемным сыном и заводят второго ребенка. Однако вместо линейного повествования и привычных для автобиографии способов вспомнить о прошлом и осмыслить его Нельсон предлагает читателю поэтическое полотно из отстоящих друг от друга абзацев, в которых она и сонм голосов ее наставников (среди которых и сам Гарри) рассказывают, по сути, о том, что для нее значит слово «семья». 

Нельсон и Додж не планировали расписываться, так как оба — не сторонники формализации отношений, однако в итоге они поженились в последний день перед тем, как в Калифорнии вступила в силу Восьмая поправка (предложение о делегализации однополых браков на территории штата Калифорния, принятое на референдуме 2008 года). Гарри Додж — небинарная персона, предпочитающая местоимение «он», у которого документы женщины. Это значит, что возможность иметь публично и юридически признаваемую семью для него — это постоянное усилие — от заключения брака до оплаты семейного ужина в ресторане, когда официант не понимает, чью кредитную карту он держит в руках. 

Семья — одна из ключевых тем в творчестве Нельсон, появляющаяся как в стихах, так и в теоретической прозе. Первая книга, которая принесла ей популярность, — это теоретический автофикшн «Джейн: убийство», рассказывающая о насильственной смерти ее тети, событии, повлиявшем и на ее жизнь. В тексте история убитой Джейн соединяется с рассказами о детстве Нельсон и осмыслением практик переживания горя.

«Аргонавты» — история о семье, но совершенно в другом контексте: писательница размышляет о любви и о праве на счастье, не продиктованном общественными нормами. Она подробно протоколирует то, как они с Гарри и их другом-донором больше года ежемесячно посещали клинику репродуктивной медицины, чтобы зачать ребенка, рассказывает о своей беременности и изменениях, которые она принесла в ее тело и ум; а кульминационная сцена ее родов перемежается со сценой смерти матери Гарри, о которой пишет он сам (в текст включены написанные им отрывки). 

В семью в более широком смысле попадают и фигуры ее педагогов обоего пола, которых Нельсон называет «многополыми матерями сердца» (не совсем понятно, правда, почему в русском языке они оказались не «многогендерными», как в оригинале), именно с ними, а также вместе с Гарри она и пишет о своем опыте супружества, материнства, писательства. 

Изобретение нового в поэтике Нельсон идет через выстраивание диалога со своими авторитетами. «Аргонавты» наполнены чужой речью, которую писательница вплетает в свой рассказ, не присваивая и не обезличивая: текст пропитан курсивами там, где мысль Нельсон выражена словами другого автора, а внутри абзаца или слева от него значится имя источника. Хватает в нем и обычных закавыченных цитат.

Однако голос писательницы не теряется в водовороте имен (от Роланда Барта, Сьюзен Зонтаг и психоаналитика Дональда Вудса Винникота до женщин, занимающихся квир-теорией и феминистских писательниц: Изабель Пресьядо, Айлин Майлз, Ив Седжвик), а становится сильнее.

Книга выглядит невероятно личной — здесь очень много физиологии, много историй, в том числе о родителях Нельсон и Доджа, максимально интимные описания его перехода на тестостероновую терапию и операций по удалению молочных желез. Однако Нельсон не скрывает, что всегда консультируется с близкими по поводу того, о чем она пишет, зачитывает все касающиеся их отрывки текста и не готова на радикальную искренность ценой причинения боли другим людям. В этом она верна описанной в книге формулировке: «Насколько я могу судить, самые стоящие удовольствия на этой земле пролегают где-то между удовлетворением другого и удовлетворением себя самой. Кто-то назовет это этикой».

Возможность жить открыто и быть с любимыми людьми — это огромная и с болью отвоеванная ценность, однако, по мнению части квир-теоретиков, встраивание квир-дискурса в общепринятую систему ценностей отнимает у его представителей возможность быть радикальными, быть действительно инаковыми и разрушать такие патриархальные скрепы, как армия или институт брака. 

С одной стороны, Нельсон противопоставляет им переменчивую природу реальности, в которой ничто не остается в одном состоянии: и любовь, и обретенную семью, и то, что приносит ей радость сегодня, Нельсон не считает чем-то вечным или неотъемлемым. Жизнь и смерть она рассматривает как процесс постоянного становления, благодаря чему особую лиричность обретает название книги. Взято оно из размышлений Ролана Барта о природе слов «Я люблю тебя». При каждом следующем произнесении они заново утверждают истину, каждый раз наполняя ее новым содержанием, в самых разных обстоятельствах, уподобляясь подновляемому и меняющемуся за время путешествия кораблю из греческого эпоса, цельность которого обеспечивает неизменное имя «Арго». 

Возможность эту она иллюстрирует примерами из творчества современных художников и фотографов, философскими размышлениями и собственным опытом. Однако ни эту, ни другие идеи она не пытается обозначить словами до конца, прописать и исчерпать ее смыслы. Так, цитируя фотографку и квир-активистку Кэтрин Опи, которая рассказывает об изменениях, случившихся в ее жизни, когда она оказалась в роли матери, Нельсон отмечает: «В этой мысли есть что-то очень глубокое, но я не стану с ней ничего делать, только обведу в кружок, чтобы вы поразмышляли. В процессе размышления заметьте, однако, что сложность с переменой режимов или выкраиванием времени — это не то же самое, что онтологическое «или-или».

Возможность не быть прикованной к одной идентичности раскрывается во всей полноте именно в отношениях с Гарри — не мужчиной и не женщиной в общепринятом смысле слова, человеком, в спорах с которым рождается часть ее творчества, который словом и делом показывает то, как сложно может быть найти язык, удовлетворяющий требованиям реальности и не предающий тем самым твой опыт.  

На протяжении всего текста появляется спор об ограничениях, связанных с означиванием, который она ведет с Доджем, которого язык постоянно загоняет в рамки, которые ему не нравятся, — рамки местоимений «он/она», оппозиций «мужчина/женщина». И по прочтении книги остается ощущение, что Нельсон этот спор выигрывает.

Ей удается создать пространство для интерпретаций, уйти от «или/или» к «и/и» в разговоре о самоопределении, о сексе, об эросе и танатосе беременности и материнства.

У русской версии книги, однако, есть две существенные проблемы. Во-первых, текст описывает ситуации и состояние квир-теории в обществе, в котором с базовыми проблемами притеснения ЛГБТК-людей уже справились, а основные постулаты квир-теории знакомы гораздо большему числу людей. Так, говорить о возможных недостатках гомонормативности в России пока болезненно тяжело, потому что мы находимся на стадии, когда жизнь и свобода человека зависит от его гетеронормативности. 

Во-вторых, на русском языке такое количество новой терминологии и сложных понятий вместе с теоретической полифонией воспринимается с усилием, а несмотря на то, что переводчик проделал очень серьезную работу, текст все же как будто недошлифован.

Мы сталкиваемся с «матерью» во всех тех случаях, когда по-русски значилась бы «мама», с «Предложением 8», которое звучит еще менее понятно, чем «Восьмая поправка». Подобные шероховатости отдаляют читателя от книги и являются дополнительным припятствием для того, чтобы ее полюбить. Однако они не кажутся непреодолимыми.