Человечество изобрело идеального собеседника. Он всегда доступен, никогда не устаёт, помнит всё сказанное и — главное — не возражает. Нейросеть сегодня выслушивает то, что раньше доставалось друзьям и психотерапевтам, и делает это безупречно вежливо. Антон Сюткин, философ Центра практической философии «Стасис» Европейского университета в Санкт-Петербурге, видит в этой безупречности дефект конструкции.
Собеседник, у которого нет углов, отнимает у нас не комфорт — он отнимает возможность мыслить.
Ловушка складывалась постепенно. Ещё до нейросетей современные медиа обещали более глубокое погружение в реальность: информацию передают не официальные источники, а живые люди, которых воспринимаешь почти как друзей. «Но при этом социальные сети будут создавать тебе некоторый пузырь, в котором ты будешь находиться и не будешь чувствовать его в качестве пузыря», — говорит Антон Сюткин.
Разговор с алгоритмом доводит принцип до предела: «У тебя как будто происходит коммуникация, но это коммуникация с самим собой. Ты создаёшь себе очень уютное пространство, из которого не можешь выбраться». Машина избавит от необходимости пересматривать свои мысли и докажет вашу правоту даже там, где её нет. Тем, кто заменил нейросетью психотерапевта, философ даёт простой совет: лучше обратиться к «человеческим» специалистам.
Ответ философии устроен неожиданно: то, от чего технология нас так заботливо избавила, и было самым ценным.
«Споры, антагонизмы нужны для того, чтобы выходить за пределы своего пузыря — что теоретического, что медийного, — и пытаться построить более адекватную картину реальности», — формулирует Антон Сюткин. Спор в этой оптике не издержка общения, а способ проверить, где кончаются твои фантазии и начинается мир. Этой теме он посвятит выступление на конференции философского клуба Quercus «Философия в ответе», которая пройдёт в Москве в начале октября.
Почему проверку не выдержит даже самый умный алгоритм? Дело в природе истины, как её понимает философия. «Философская истина предполагает, что она не даётся заранее. У тебя нет готовой истины, которую ты должен защищать. Ты должен описать свой эпистемологический путь к её утверждению. И полемика — важная часть этого пути, связанного с сомнением и преодолением сомнений». Знаменитое «в споре рождается истина» Антон Сюткин считает скорее ярким лозунгом, но сам спор — неизбежной частью интеллектуального процесса. Нейросеть встроена в разговор иначе: она подтверждает, а не сомневается.
Впрочем, спором часто называют то, что им не является. Болельщики «Спартака» и «Зенита», сторонники враждующих политических лагерей держат флаги слишком высоко, чтобы в них сомневаться. «Они могут между собой общаться, но это общение будет в сниженном регистре — истины оно касаться не будет». Готовая позиция, которую защищают любой ценой, исключает главное условие спора — риск оказаться неправым.
История мысли подсказывает: даже кулаки в ход шли тогда, когда спор уже ничего не решал. Сюткин вспоминает, как в русской эмиграции сторонники разных прочтений софиологии отца Сергия Булгакова доходили до драк — и как то же повторилось в начале девяностых среди марксистов, споривших об интерпретации идеального. В обоих случаях исчезла инстанция, для которой исход полемики что-то значил: имперская Россия, где церковные догматы имели принципиальное значение, или партия, чьи решения зависели от философских дискуссий. «Когда серьёзное напряжение в споре уже исчезло, участники переходят на рукоприкладство. В физическом проявлении спора есть момент меланхолии». Агрессия — не пик спора, а его посмертная маска. От неё, по Сюткину, защищает академическая среда: пространство, где ставкой дискуссии остаётся истина, позволяет разговаривать «чуть более холодным носом», отстраниться и не переходить к нападению.
У работающего спора есть своя механика. Первый приём Сюткин находит у Гегеля: «Он по большому счёту говорит: Спиноза был во всём прав, но ту истину, которая была у Спинозы, я могу выразить лучше, чем сам Спиноза». Сильный участник спора показывает, что позиция оппонента — момент в развитии его собственной аргументации. Когда такой присваивающий жест невозможен и позиции несовместимы полностью, остаётся второй приём — демаркация: точное проведение границ и определение того, кто какую позицию занимает. Тот, кто раскладывает всё по местам, тоже выигрывает — он подчиняет спор своей картографии.
Есть и третий приём, самый недооценённый, — упрощение. В публичном споре неизбежно приходится огрублять мысль, и Сюткин считает это продуктивным риском: «Это возвращение философии на почву живой жизни. Упрощение задаёт тебе конкретизацию, помогает вернуться к истоку собственной мысли — к той проблеме, которую ты задавал себе, когда ещё не был философом». Углубляясь в тонкие различия, легко потерять почву и перестать понимать, зачем тебе всё это; грубый вопрос оппонента возвращает к делу.
А вот психологическая разведка, вопреки ожиданиям, значит мало. Манера оппонента держаться — прямая спина или гибкая уклончивость — по мнению философа, вопрос тактики, не сути: «Это зависит от психологических подходов людей, а не от их философских позиций. Будет ли это влиять на саму логику аргументации — не уверен».
Настоящий выигрыш Сюткин описывает названием романа Мишеля Уэльбека — расширение пространства борьбы:
Когда ты общаешься с человеком, который не разделяет твоих предпосылок, ты можешь услышать аргументы, которых до этого не слышал. Для меня важно находить общую почву у разных позиций, открывать пространство, в котором возможен диалог, — антагонизм приручённый, не переходящий к тотальному неприятию. Если стало понятно, как вы можете говорить, понимая друг друга, — это в каком-то смысле победа.
Алгоритмы такой победы не подарят: они вернут собеседнику только его мысли, но в улучшенной упаковке. Человек, который говорит «нет», остаётся единственным инструментом проверки картины мира на прочность. Странно менять его на зеркало — даже хорошо отполированное.
