Александр Дюма. Санкт-Петербург
Июнь, 1858 год. Александр Дюма приехал в Санкт-Петербург. Но путешествовал писатель не один: дабы запечатлеть увиденное во всей красе, он взял с собой французского художника и литографа Жан-Пьера Муане. Его пейзажи, выполненные в России, не раз экспонировались на выставках в Париже — так местная публика знакомилась с российской столицей и провинцией.
Иллюстратор: Лена Хамидуллина
Поездка не была спонтанной — в город на Неве Дюма пригласил граф Кушелев-Безбородко, познакомившийся с писателем в Париже. Романист подошел к делу со всей серьезностью: он заранее изучил карту Петербурга и мог сказать по-русски «направо», «налево», «пошел», «стой», «домой». «С таким запасом, да еще памятуя о всюду восхваляемой смекалке русского мужика, я надеюсь, что не пропаду», — писал Дюма. Город его поразил.
Я не видел ничего подобного ночам Петербурга. Приехав к вечеру, всю свою первую ночь в Петербурге, всю без остатка, я провел на балконе дачи Безбородко, ни минуты не помышляя о сне, несмотря на усталость предыдущих ночей.
В тот год лето в Петербурге выдалось жарким — с безоблачным небом и теплыми вечерами. За полтора месяца Дюма успел осмотреть весь город. В своих прогулках и мини-поездках он не расставался с портфелем и при первой же возможности хватался за перо, чтобы дополнить новыми строками свой роман или облачить в слова впечатления от путешествия. Неву он счел «великолепной»: немногие столицы могут похвастаться такими грандиозными пейзажами, уверял романист.
Дюма восторгался живописностью острова Валаам и фейерверками на Елагином острове. Доехал и до Петергофа: осмотрел местные фонтаны и заглянул в ресторан «Самсон» — он, кстати, работает до сих пор. Заметки оттуда — пожалуй, самые известные из всего, что Дюма писал о России. Дело в том, что местные повара потчевали француза ухой из стерляди, по которой «русские сходят с ума». Писатель это сумасшествие не разделил.
Культ стерляди в России — это не какое-то рациональное поклонение, это просто фетишизм. И все-таки я рискну выступить против массового восхищения стерлядью.
Путешествие Дюма вполне можно назвать гастротуром. Он угощался кониной в калмыцких степях, утками и гусями — на Каспии, блинами — в Нижнем Новгороде и не отказывался от приглашений na tchay («на чай») — русские, мол, «упиваются горячей водой».
По возвращении в Париж, спустя пару лет, Дюма собрал «Большой кулинарный словарь», в котором нашлось место кулебяке, ботвинье (микс свекольника и окрошки) и некой «русской шарлотке».
Об аппетитах французского гостя в своих дневниках пару абзацев оставила мемуаристка Авдотья Панаева, регулярно принимавшая Дюма во время его пребывания в Петербурге.
Дюма съедал по две тарелки ботвиньи со свежепросольной рыбой. Я думаю, что желудок Дюма мог бы переварить мухоморы!
Дюма не раз становился объектом критических комментариев и язвительных статей: Александр Герцен «со стыдом и сожалением» смотрел, как аристократия стелется у ног «курчавого человека», а авторы литературных журналов высмеивали попытки француза носить русское платье и постичь простой народ. Острое перо Дюма тоже не оставило Россию без критики — досталось даже телегам и матрасам. Первые романист сравнивал с «орудиями пытки», а вторые, по его ощущениям, были заполнены «косточками персика».
Но все это затмило одно — то самое русское гостеприимство.
Я здесь путешествую как принц. Русское гостеприимство такое же потрясающее, как и уральские золотые прииски.
Льюис Кэрролл. Нижний Новгород
Льюис Кэрролл не любил переездов, потому не покидал Англию. У него была размеренная жизнь, которая никогда не казалась ему скучной. Но в 1867 году к нему обратился его друг, преподобный Генри Лиддон, с предложением отправиться в Российскую империю. Они оба были стипендиатами колледжа Крайст-Черч (там получали образование, например, сыновья королевы Виктории) и священнослужителями. Лиддона знали как талантливого богослова, а Кэрролл принял духовный сан и стал диаконом англиканской церкви в 1861-м.
Иллюстратор: Лена Хамидуллина
Путешествие Кэрролла и Лиддона началось с поезда Кенингсберг – Петербург. В столице им встретился англичанин, который жил в России уже несколько лет и стремился поделиться своим опытом с соотечественниками. В первую очередь — знанием языка.
В качестве примера необычайно длинных слов, которыми отличается русский язык, он записал мне следующее:
ЗАЩИЩАЮЩИХСЯ,
которое, если записать его английскими буквами, будет выглядеть так: Zashtsheeshtschayjushtsheekhsya.
Так Кэрролл и начал собирать в своем дневнике сложные русские слова.
В первый же день в Петербурге он приобрел небольшой разговорник и упражнялся, торгуясь с извозчиками. Потом был короткий визит в Москву, откуда попутчики двинулись в Нижний Новгород. Поездка «задалась» сразу же.
Такая роскошь, как спальные вагоны, на этой дороге неизвестны; пришлось нам устраиваться, как могли, в обычном вагоне второго класса. По пути туда и обратно я спал на полу.
Одно из первых воспоминаний Кэрролла о Нижнем Новгороде — гостиница The Smernovaya («Смирновая»), «ужасная, но, несомненно, лучшая в городе». Еда там была очень хороша, а все остальное «очень скверно», записал англичанин, посмеиваясь над официантами, которые, изредка прерываясь на угрызения совести, пялились на иностранных гостей.
Много времени путешественники провели на ярмарке, покупая иконы, встречая персов и китайцев. А вечером отправились в местный театр. Кэрролл говорил, что более простого здания он никогда не видел: единственным «украшением» были побеленные стены. Англичанам было нелегко следить за спектаклем на русском языке, но в антрактах они внимательно изучали программку и с помощью карманного словаря «составили приблизительное представление о том, что происходило на сцене».
Больше всего мне понравилась первая пьеса, бурлеск «Аладдин и волшебная лампа» — играли превосходно, а также очень прилично пели и танцевали; я никогда не видел актеров, которые бы так внимательно следили за действием и своими партнерами и так мало смотрели в зал.
После спектакля Кэрролла ждала непростая ночь: он, как и Дюма, жаловался на неудобные матрасы и «постели, состоящие из досок». Правда, в одном англичанин был не согласен со своим французским коллегой: на завтрак Кэрролл с удовольствием отведал «большую вкусную рыбу, называемую стерлядью». Затем были церкви, вид на Волгу, обратный поезд в Москву, собор Василия Блаженного, который очаровал путешественников, путь до Петербурга, Эрмитаж… Но именно про Нижний Новгород Кэрролл написал: «Это путешествие стоило всех тех неудобств, которые нам пришлось претерпеть с самого его начала и до конца».
Джон Стейнбек. Москва
Стейнбек тоже не остался без спутника. В марте 1947 года в нью-йоркском баре он встретил своего друга, фотографа Роберта Капу, который сегодня считается основоположником военной фотожурналистики. Они искали ответ на вопрос, чем мог бы заняться «честный, свободомыслящий человек». И нашли — отправиться в путешествие по России, чтобы узнать, о чем думает Сталин, что едят русские люди, как они любят и как умирают.
Иллюстратор: Лена Хамидуллина
С остановкой в Ленинграде попутчики прибыли в Москву. Для Стейнбека, кажется, была важна каждая деталь. Особое внимание он обращал на людей: вежливого таможенника, грузчицу с широким прибалтийским лицом («это была самая сильная девушка, которую я когда-либо видел»), стюардессу в самолете от Ленинграда до Москвы («крупная грудастая блондинка, в которой угадывалась мать»). А сама столица показалась писателю «любопытным, угрюмым городом, с характером».
На улицах почти не слышно смеха, а люди редко улыбаются. Люди ходят, вернее, торопливо шагают, понурив голову, — и они не улыбаются. Может быть, это происходит из-за того, что они много работают, или из-за того, что им далеко добираться до места работы. Так или иначе, на улицах царит ужасная серьезность.
Стейнбек уже бывал в Москве — он приезжал в столицу на несколько дней в 1936 году. Поэтому в «Русском дневнике» не обошлось без сравнений: писатель отмечал, что город стал чище, «выросли» сотни новых жилых домов и мостов.
Многие здания стояли в лесах — их заново красили и ремонтировали к 800-летию города. Но, несмотря на предпраздничную атмосферу, люди на улицах все еще выглядели уставшими: мужчины носили однообразную военную форму, а советские женщины, в отличие от привычных Стейнбеку американок, практически не пользовались косметикой.
Сравнивал Стейнбек и отношение народов к власти: если американцы и англичане «остро чувствуют, что любое правительство в какой-то мере опасно, что любое усиление власти правительства — это плохой признак», то русских «учат, воспитывают и призывают верить в то, что их правительство хорошее, что все его действия безупречны и что обязанность народа — помогать правительству двигаться вперед».
Одной из самых могучих индустрий в Советском Союзе является, несомненно, рисование и лепка, отливка, ковка и вышивание изображений Сталина. Он везде, он все видит.
К изучению России и Москвы Стейнбек и Капа подошли основательно: посетили Кремль («это самое мрачное место на свете») и Музей Ленина («в мире не найдется более задокументированной жизни»), описали стиль вождения жителей столицы, скорость и стоимость обслуживания в ресторанах с полным перечнем блюд и даже устройство ванной в отеле «Метрополь», эмаль на дне которой стерлась и напоминала наждачную бумагу. Последнее особенно беспокоило спутника Стейнбека: «Капа, который оказался очень нежным созданием, обнаружил, что после водных процедур у него появились кровоточащие царапины, и в дальнейшем принимал ванну только в трусах». Обошли американцы и магазины всех видов и размеров — обычные, комиссионные, коммерческие.
Продовольственные магазины в Москве очень большие. Здесь стоят горки из консервов, пирамиды из бутылок шампанского и грузинского вина. <...> Для среднего же русского главное — сколько стоит хлеб и сколько его можно купить, а также цены на капусту и картошку.
В своем дневнике Стейнбек не раз напоминал, что цель поездки — не оценивать, а слушать, рассказывать и записывать. Дойти до русских людей — «если сможем». И попытаться понять тех, кто берет с собой в самолет узлы с едой — буханки черного хлеба, яблоки, колбасу и сыр, — кто выстраивается в очереди за грампластинками, новыми книгами и мороженым, кто настороженно относится к иностранцам, но все же старается принять гостей в лучшем виде.
Вернувшись из России, мы чаще всего слышали такие слова: «Они вам устроили показуху. Они все сделали специально для вас, а то, что на самом деле, они от вас скрыли». Согласен: эти люди действительно устроили для нас шоу, как устроил бы шоу для гостей любой фермер из Канзаса.
Иллюстратор: Лена Хамидуллина
