Душа как действующее лицо. Что думали англичане о русской литературе

Английский литературовед Мэттью Арнольд

Графу Льву Толстому около 60 лет, и он утверждает, что более не намерен писать романов. Теперь он озабочен религией и христианской жизнью. Его труды на эти великие темы, насколько я знаю, запрещены в России к печати, но их фрагменты на французском и английском периодически до нас доходят. Я нахожу их чрезвычайно любопытными, но его роман «Анна Каренина» я нахожу еще более любопытным.

Я убежден, что многие читатели предпочитают «Анне Карениной» другой великий роман графа Толстого, «Война и мир». Но, думается, предпочтительнее тот роман, в котором автор описывает жизнь ему знакомую, а не ту, о которой он знает лишь из книг или понаслышке.

из эссе «Граф Лев Толстой» (1887)

Английский прозаик и драматург Джон Голсуорси

Ваша литература, во всяком случае за последние два десятилетия, сильно повлияла на нашу. Русская проза ваших мастеров — это самая мощная животворная струя в море современной литературы, струя более мощная, осмелюсь утверждать, чем любая из тех, какие прослеживает в своем монументальном труде Георг Брандес (датский литературовед, автор книги «Русские впечатления». — Прим. ред.).

Ваши писатели внесли в художественную литературу — на мой взгляд, из всех областей литературы самую важную — прямоту в изображении увиденного, искренность, удивительную для всех западных стран, особенно же удивительную и драгоценную для нас — наименее искренней из наций. Это свойство ваших писателей, как видно, глубоко национальное, ибо даже Тургеневу с его высоким профессиональным мастерством оно присуще в такой же мере, как его менее изощренным собратьям. Это, несомненно, одно из проявлений вашей способности глубоко окунаться в море опыта и переживаний, самозабвенно и страстно отдаваться поискам правды.

из эссе «Русский и англичанин» (1916)

Английский и ирландский писатель Оскар Уайльд

Из трех великих русских романистов нашего времени Тургенев, без сомнения, является самым утонченным художником. В нем живет дух изысканного отбора, та тонкая избирательность в деталях, что составляет самую сущность стиля; в его творениях вовсе нет личного умысла; и, запечатлевая бытие в его самых пламенных проявлениях, он умеет в немногих страницах совершенной прозы передать настроения и страсти многих жизней.

Метод графа Толстого куда шире, а кругозор — более обширен. Порой он напоминает нам Паоло Веронезе и, подобно тому великому живописцу, умеет заполнить, не перегрузив, гигантское полотно, на котором он работает. Вначале мы, быть может, не ощутим в его произведениях той художественной цельности впечатления, что составляет главное очарование Тургенева, но, овладев деталями, мы видим в целом нечто, обладающее величием и простотой эпопеи.

Достоевский же резко отличается от обоих своих соперников. Он не столь изящен в искусстве, как Тургенев, ибо обращается скорее к фактам, нежели к их впечатлениям; и не обладает широтой взгляда и эпическим достоинством Толстого; но зато он наделен чертами, исключительно и бесспорно своими: неистовой интенсивностью страсти и сосредоточенностью воли, способностью проникать в глубочайшие тайны психологии и добираться до самых сокровенных источников жизни, а также реализмом, безжалостным в своей достоверности и страшным именно потому, что истинный.

Недавно нам уже доводилось обратить внимание на его дивный роман «Преступление и наказание», где, в логове порока и нечистоты, блудница и убийца сходятся, дабы читать вместе притчу о Лазаре и богаче, и падшая девушка ведет грешника к искуплению вины; но и роман «Униженные и оскорбленные» нисколько не уступает тому великому шедевру.

из «Новых романов» (1887)

Английская поэтесса Роза Ньюмарч

Если более напряженному поколению Пушкин казался равнодушным к горящим социальным вопросам своего времени, стоит помнить: в течение второго и третьего десятилетий XIX века русская жизнь не была тем запутанным и душераздирающим клубком, каким стала позднее. И к тому же не кажется ли более чем вероятным, что Пушкин оказал своей стране более значительную услугу, оставаясь просто великим художником, чем если бы он подчинил свой гений исключительно социальным и политическим интересам?

Он воплотил все, что предшествовало ему в русской литературе, и одновременно открыл новую эпоху. Он был самым совершенным мастером своего материала, который когда‑либо появился в России, и неизменно поражает нас тем артистизмом, с каким он обращается со своим родным языком — инструментом, который, хотя он и не выковал его сам, научился закалять и оттачивать до самых утонченных целей.

Введя в литературу реализм, он пренебрег его низменными целями. Все, до чего он прикасался, он облагораживал. Он обладал безупречным чувством формы, неотразимым музыкальным обаянием и выразительной «живописностью видения», что до сих пор остается его наследием для многих последующих русских поэтов и прозаиков.

Хотя его либерализм не был пылким, безрассудным — таким, что мог привести его к судьбе Рылеева или даже ссыльного Чернышевского, — было бы неправдой утверждать, будто он ничего не внес в прогресс своего времени. Несомненно, по его собственным словам, «в мой жестокий век восславил я Свободу и милость к падшим призывал».

из книги «Поэзия и прогресс в России» (1906)

Английская писательница Вирджиния Вульф

Читая Чехова, мы обнаруживаем, что повторяем слово «душа» снова и снова. Им пестрят его страницы. Старые пьянчуги свободно употребляют его: «...ты высоко поднялся по службе, туда и не доберешься, но у тебя нет души, дорогой мой <…> а без этого нет и силы».

Действительно, именно душа — одно из главных действующих лиц русской литературы. Тонкая и нежная, подверженная уйме причуд и недомоганий у Чехова, она гораздо большей глубины и размаха у Достоевского; склонная к жесточайшим болезням и сильнейшим лихорадкам, она остается основным предметом внимания. Быть может, именно поэтому от англичанина и требуется такое большое усилие, чтобы перечесть «Братьев Карамазовых» или «Идиота». Душа чужда ему. Даже антипатична. В ней мало чувства юмора и совсем нет комизма. Она бесформенна. Она очень слабо связана с интеллектом. Она смутна, расплывчата, возбуждена, не способна, как кажется, подчиниться контролю логики или дисциплине поэзии.

Романы Достоевского — бурлящие водовороты, самумы, водяные смерчи, свистящие, кипящие, засасывающие нас. Душа — вот то вещество, из которого они целиком и полностью состоят. Против нашей воли мы втянуты, заверчены, задушены, ослеплены — и в то же время исполнены головокружительного восторга. Если не считать Шекспира, нет другого более волнующего чтения.

из эссе «Русская точка зрения» (1925)

Иллюстратор: Катя Макарова