Если в 1998 году 60% граждан резко отрицательно оценивали роль Сталина в жизни страны, то сегодня 48% оценивают ее уже положительно, и лишь 22% — негативно.
В этом году конференция была посвящена 75-летию Большого террора. Двадцать лет назад на подобное мероприятие сбежалась бы вся пресса страны, нынче журналистов в зале почти не было. Впрочем, как и первых лиц государства. Телеграммой пожелал ученым успешной работы председатель Госдумы, он же глава Российского исторического общества Сергей Нарышкин. Впрочем, и этому собравшиеся были рады — «первый раз такое высокое приветствие за пять лет нашего форума».
«Может, тема устарела? — заволновался, открывая заседание, писатель Даниил Гранин. — Что мы сегодня хотим узнать и понять из нашего прошлого?»
«А ничего не хотим, — огорошил зал чуть позже директор Аналитического центра Юрия Левады Лев Гудков. — Если в середине 90-х годов около 30% молодых людей ничего не знали о терроре, то сейчас таких уже больше 70%. И две трети опрошенных считают, что об этом времени надо просто забыть. Не искать виноватых, не рассказывать ужасающие подробности пыток и убийств, не называть цифры погибших…»
Забыть получается куда лучше, чем помнить. По словам социолога, за последние четверть века в массовом сознании россиян произошли поразительные изменения в восприятии как самого Сталина, так и собственно той эпохи. Если в 1998 году 60% граждан резко отрицательно оценивали роль Сталина в жизни страны, то сегодня 48% оценивают ее уже положительно, и лишь 22% — негативно.
Слушая Гудкова, участники конференции серели лицами. Если так пойдет и дальше, скоро их научные труды пригодятся лишь коллегам по цеху да безлюдным архивам с библиотеками. Собственно, уже сегодня самыми продаваемыми в книжных магазинах «историческими» книгами стали изыскания Николая Старикова, который все беды России объясняет всемирным заговором. Искать в себе кому ж охота. Хотя поискать есть что.
Большая часть докладов на конференции была посвящена не столько Сталину, сколько нам самим. Как мы стали страной без общества? Как стали жертвами — по глупости или от большого ума? Как стали палачами — от страха или по злобе? Как превратились в доносчиков — из зависти или спасая жизнь близких? Как уцелели те, кто вовремя понял, что началось что-то не то? Передалось ли это чувство опасности нам, их потомкам? Или мы по-прежнему готовы быть слепыми, глухими и немыми, лишь бы нас не тронули? До поры до времени, конечно, не тронули.
«В ситуации политических репрессий появилась категория «внутренний враг», — читает свой доклад «Игра в патриотизм» историк из Екатеринбурга Светлана Быкова. — Врагами объявлялись все, кто критически относился к происходящему, сохранял смелость говорить о некачественных обедах в заводской столовой, о дефиците продуктов питания, о некомпетентных руководителях предприятий, о предательстве Сталиным ленинских заветов… Степан Подлубный, сын раскулаченного крестьянина, приехавший в Москву, в дневниковой записи от 23 декабря 1933 года так характеризовал молодых людей, которых называли «не нашими»: «Либеральные, люди нешаблонных взглядов, на все смотрят критически, сказав слово, не оглядываются, не стесняются говорить правды в глаза, категория этих людей глубже, развитей, способнее…»
Светлана не знает дальнейшей судьбы правдолюба Степана Подлубного — вряд ли сын кулака уцелел в годы Большого террора, если его дневники попали в НКВД. Но будь у него дети и внуки, им было бы крайне любопытно прочитать записи отца и деда сегодня, когда мы вновь начинаем делиться на «наших» и «не наших».
С той же целью — понять, как современники оценивают годы репрессий, — Николай Митрохин, научный сотрудник Центра по изучению Восточной Европы при Бременском университете, опросил около сотни выживших и даже весьма преуспевших в советское время чиновников — работников аппарата ЦК КПСС 1960–1980-х годов, сегодня персональных пенсионеров.
«Выяснилось, что около 5% из них являются членами семей репрессированных (один сам отсидел в Карлаге) и каждый второй имел репрессированных родственников или близких друзей семьи, — рассказал коллегам Николай. — Однако однозначными антисталинистами оказались не все из них, а только люди, выросшие в семьях с нерепрессированными, но сильно напуганными Большим террором интеллигентными родителями. Они, как правило, принимали активное участие в революции и Гражданской войне на стороне красных, и сталинское правление воспринимали как предательство дела революции, что давали понять своим детям. Почти все антисталинисты выросли в крупных городах — Москве, Ленинграде, Баку, получили хорошее школьное и университетское образование. Именно на них внутри партийного аппарата оперся Горбачев в ходе перестройки и в деле разоблачения сталинских репрессий».
Среди опрошенных оказалось 15 очевидных соучастников сталинских репрессий (офицеров НКВД, различных местных «активистов», например, сразу в трех случаях это женщины — депутаты райсовета), которые однозначно оправдывали «время» и выражали просталинские симпатии. Их родители, как правило, были участниками Гражданской войны на периферии — в Сибири, на Северном Кавказе — и имели в целом более низкий уровень образования, чем родители антисталинистов.
Собственно, к таким же выводам приходят и социологи — в крупных городах и среди высокообразованных россиян сталинистов в разы меньше. Знание разрушает самые устойчивые мифы. А страх разрушает смех.
«Давайте я крикну посреди Дворцовой площади, что Сталин — жлоб, — предложил мне вполне себе солидный профессор, с которым мы успели обсудить не только итоги конференции, но и тех питерцев, которых губернатор Полтавченко обозвал жлобами. — Давайте крикну. И вы увидите, как опасливо вздрогнут люди. Причем именно наши — иностранцы только улыбнутся. Сталин давно в могиле, а страх в нас живет. На подкорку записан».
Признаться, я струсила провести этот эксперимент. Мне хватило и тех настороженных взглядов, которые бросали на меня пассажиры в метро. Хотя в руках у меня был всего лишь недавно вышедший сборник «Ленинградское дело. Судьбы людей», свободно купленный в Музее политической истории.
Сталин мертв, конечно. Но, как говорится, помяни черта.
Приказ НКВД №00447
Приказ, с которого начался Большой террор, был подписан 75 лет назад — 30 июля 1937 года и стал следствием резолюции Сталина от 2 июля 1937 «Об антисоветских элементах». Первым под приказом поставил подпись нарком Ежов, и в тот же день Политбюро утвердило документ, вводивший впервые в истории контрольные цифры на отстрел граждан своей страны по областям и республикам. Местной номенклатуре было дано право составлять расстрельные списки, выносить смертные приговоры и приводить их в исполнение. Приговоры выносились заочно, т.е. без вызова обвиняемого, а также без участия защиты и обвинения, и обжалованию не подлежали. Согласно приказу операция должна была продлиться четыре месяца. За это время было намечено осудить к расстрелу 75 950 человек, заключить в лагерь 193 тыс. человек. Сроки операции неоднократно продлевались, регионам предоставлялись новые дополнительные «лимиты». Всего в ходе операции, в основном завершенной к весне–лету 1938 года, было осуждено не менее 818 тыс. человек, из которых расстреляно не менее 436 тысяч.
Также в разделе
Дом за чугунными воротами
Педагогическая библиотека имени Ушинского расположилась под крышей старого особняка- Контекст