«По данным соцопросов, более 50% населения относится к Сталину положительно»
Даниил Гранин, писатель, председатель правления Фонда имени Дмитрия Лихачева
«Хочу рассказать одну частную историю. После войны я работал в «Ленэнерго» — начальником кабельной сети на подстанции, которая обслуживала центр города. В Ленинград тогда приехал Маленков — выступал в Таврическом дворце по поводу «ленинградского дела». Я после работы пришел домой. Сижу, ужинаю. Вдруг напряжение село. Ну, думаю, где-то сеть пробило. Тут звонит телефон — погас свет в Таврическом дворце, где как раз клеймил врагов народа Маленков. Вы вот сейчас улыбаетесь, а мне тогда было не до улыбок. Сразу пришла машина, и я поехал на подстанцию. Действительно, пробило кабель — в Ленинграде тогда вся сеть была дырявая, последствия бомбежек. Не успел я отдать распоряжения, как пришли «мальчики» в погонах, взяли меня под руки и отвезли в Большой дом. Там мне сразу сказали, что подобное происшествие — злодейская диверсия, и я оттуда вряд ли выйду. Всю ночь меня допрашивали. А утром, ничего не сказав, вдруг отпустили. Как потом мне рассказал энергетик Большого дома, с которым я дружил, спасло меня чудо. Маленков после заседания в Таврическом спросил коменданта здания, почему погас свет. Тот начал что-то бормотать: авария на подстанции, виновного уже допрашивают… А Маленков был по специальности инженер-электрик. И то ли он захотел показать свою компетентность, то ли просто любопытно ему стало, он затребовал протоколы испытаний энергосети и увидел, что кабель, питающий Таврический дворец, действительно был пробит снарядом в 1943 году и давно ждал ремонта. Ну и что? «Обычная сетевая авария, — сказал Маленков. — Отпустите вы этого бедолагу электрика...»
Лично я познакомился с Маленковым уже много лет спустя, когда собирал материалы для книги. Он мне много чего интересного рассказал, но о «ленинградском деле» я его не спросил — чисто психологически не смог себя заставить. Хотя ко времени нашей встречи многое знал. К примеру, что он лично приходил в камеру, где допрашивали Вознесенского, избивал его вместе с Берией. Но меня-то он все-таки спас. Сейчас я жалею, что не смог перешагнуть тогда психологический барьер. Я никак не мог понять, зачем это шитое белыми нитками «ленинградское дело» было нужно Сталину? А потом понял: ему был нужен страх. В 1937 году он был создан. Но за время войны как-то выветрился, поблек — люди чувствовали себя победителями, выжившими. Казалось, все страшное позади. Но нет, страх был нужен — иррациональный, парализующий. Как божье наказание. И «ленинградское дело» стало таким наказанием. Все страна не понимала, кого берут, за что, почему, кто следующий. Страх переходил в какой-то рок, античную трагедию. Понимал ли это Маленков? Понимают ли это сегодня те, кто называет Сталина «эффективным менеджером»?»
Лев Гудков, директор Аналитического центра Юрия Левады
«Беспричинный страх — чрезвычайно важная характеристика, которая вошла в массовую психологию советского человека и сохраняется в ней до сих пор. Это порождает очень низкий потенциал доверия друг к другу. Число людей, участвующих в благотворительных организациях у нас и в Европе, различается на порядки. За этим кроется боязнь всего нового, необычного, непривычного, установка на примитивизацию жизни. Сегодня интерес к прошлому и понимание прошлого остались только у тех групп и слоев населения, которые боятся репрессий, которые кожей чувствуют опасность, исходящую от государства, от безответственной власти. Во всех остальных слоях идет процесс, который экономисты называют дереализацией прошлого. Ему придается статус мифа, преданий старины глубокой. Но непрожитое прошлое стерилизует наше будущее, не дает ему возможности развиваться. У наших людей исчезло представление о будущем, и это отдаленное следствие невыученных уроков сталинизма. Сталинизм — это не только концентрированное выражение советской системы, но и определенный тип человека, приспособившегося к репрессивному государству, к институту государственного насилия».
Сергей Мироненко, директор Государственного архива РФ
«Я согласен, что именно страх был и остается непременным условием нашей жизни. Мы и сегодня боимся сказать власти в лицо, что гитлеризм и сталинизм — это одно и то же. Вместо этого у нас создают комиссии по борьбе с фальсификациями в ущерб интересам России — надо же было придумать такое название, они даже русского языка не чувствуют. Получается, есть фальсификации, которые идут на пользу России?! Нужно просто говорить правду. По данным соцопросов, более 50% населения относится к Сталину положительно. Мне понятно, что это не любовь и не уважение к Сталину, а протест против современного состояния общества, наивная вера в хорошего царя, который всем этим коррупционерам и милиционерам показал бы, где раки зимуют. «Сталина на вас нет» — это все оттуда. Это протестное голосование. И наша конференция — один из способов выражения протеста. Когда президент говорит об индустриализации 1930-х годов как о великом опыте достижений, мне становится страшно. Но надо не бояться сказать власти «вы не правы».
О. Георгий Митрофанов, профессор Санкт-Петербургской духовной академии, настоятель Петропавловской церкви при Университете педагогического мастерства
«Страх, который обозначился как главная тема нашего «круглого стола», — явление противоречивое с религиозной точки зрения. Когда мы готовили материалы по канонизации святых в Синодальной комиссии, то увидели, что подавляющее большинство подследственных давали признательные показания, чтобы просто прекратить свои мучения. Тем более, от них не требовали отречься от Христа, а лишь признать себя контрреволюционерами, врагами народа. В этом, может, и было самое главное искушение. Их самооговор становился отречением человека от самого себя, какими бы мотивами он ни руководствовался при этом. Не требуя прямого отречения от Христа, репрессивная машина коммунистического государства попыталась недоуничтоженную ею церковь использовать в своих идеологических замыслах. И проступило то, что было искушением для нашей церкви не один век. А именно то, что сформулировал в своей декларации 1927 года митрополит Сергий: оставаясь православными, вы должны оставаться гражданами своей родины, радости и успехи которой — наши радости и успехи. Ощущение того, что, идя на компромисс с властью, с системой террора, ты всего лишь служишь своей родине, какой бы она ни была, и это является обязанностью христианина, многих побуждало начать сотрудничать с богоборческим государством, с которым любое сотрудничество превращалось в соучастие. И здесь, увы, свойственный нашей церкви государственный сервилизм проявил себя, хотя и принял качественно иные формы. Впервые в своей истории церковь попыталась сотрудничать с государством, которое прямо ставило перед собой цель уничтожить саму церковь. Этот парадокс не может быть объяснен рационально. Здесь, конечно, присутствовал страх, который в конечном итоге для христианина был искусителем. Но одно дело страх божий, другое дело страх перед человеком. С того момента, как митрополит Сергий согласился на требования сверху делать все епископские назначения по согласованию с властью, и начинается так называемый сергианский период нашей истории. Епископат стал подконтролен государству, и началось его, епископата, перерождение.
Сегодня церковь для многих выступает как институт духовно оздоровляющий, по крайней мере психологически. К священнику очень часто приходят как к психотерапевту, нам буквально приходится отбиваться от перепуганных современников… Вот почему, кстати, в церковь пришло так много бывших коммунистов. Мы все-таки получили в их лице возможную антитезу церковно-государственных отношений, которая в дальнейшем может быть реализована и сделает нашу церковь не местом, где люди будут снимать свои страхи или заменять их другими страхами, а где они будут ощущать себя как на островке свободы в нашем, увы, так часто несвободном государстве».
Патриоты
Удивительным аспектом истории следствия и репрессий является обман следователями арестованных и самообман арестованных, основанный на принципиальном противоречии в понимании патриотизма. Согласно множеству свидетельств следователи сначала стремились внушить, что они знают об арестованном только положительные отзывы, однако «интересы государства требуют». Например, в тюрьме «Красный камень» (г. Нижний Тагил) следователи заявляли, что аресты — часть особо секретной кампании, проводимой по указанию сверху, аресты активистов и стахановцев нужны для разоблачения настоящих врагов, а признания — «для блага Родины». В других тюрьмах следователи обещали, что за добровольные признания, «необходимые советскому государству», арестованные не только будут освобождены, но и получат работу по их желанию в любом районе СССР. По этой причине арестованные не только подписывали протоколы, но учили и даже репетировали речи для выступления на открытом судебном процессе. В большинстве случаев обещания следователей являлись расчетливым обманом — они знали, что суда не будет, что большинство из них уже приговорены к ссылке или расстрелу».
Из доклада доцента кафедры евразийских исследований Уральского федерального университета имени Бориса Ельцина Светланы Быковой «Игра в патриотизм как один из методов фабрикации врагов народа»
Яков Гордин, писатель, историк, редактор журнала «Звезда»
«Для начала приведу одну цитату. Некто Игорь Лавровский пишет в «Новой газете», цитирую: «Сегодня, по истечении достаточно длительного времени, не стоит смотреть на Сталина только с позиций его врагов. Это будет очередная пропагандистская ложь. А от лжи все устали. Сегодня важнее другое: за нынешним элитарным антисталинизмом слишком явно маячит стремление полностью уничтожить такое наследие сталинского социализма, как социальное обеспечение, бесплатные образование и здравоохранение. Когда экономлибералы говорят: «Сталин», они имеют в виду социальное государство. И тронув жадными руками оставшиеся фрагменты социального государства, они рискуют превратить в сталинистов не 50, а 99,5% населения страны». Я не знаю, чего здесь больше — бессовестности или глупости, но важно то, что это характерный подход. С одной стороны, убивать сотни тысяч не очень хорошо, но с другой — как расширить границы страны?
Что такое на самом деле социальное сталинское государство? Это государство с уровнем жизни, который был гораздо ниже, чем в соседних странах. Это обворованная деревня. Это нищенская зарплата. Это знаменитая подписка на заем — большая часть присутствующих наверняка помнит тот опыт, когда в течение одного-двух месяцев вся страна работала бесплатно. И как при всем этом приходит в голову говорить о социальном сталинском государстве… Но эта ложь воспринимается весьма охотно. На мой взгляд, все просто: Сталин — преступник, и все, что он делал, — это преступление. Коллективизация — преступление, хотя можно объяснять это кризисом. Индустриализация, построенная на рабском труде и создавшая неконкурентоспособную и нерациональную экономику, — преступление. Во время войны Сталин вмешивался в планирование стратегических операций, что приводило к чудовищным катастрофам. Все это преступление против страны и народа.
Меня всегда поражает стремление умных, образованных людей усложнить проблему. Недавно в телепрограмме «Тем временем» обсуждалось, насколько актуален и важен марксизм, говорилась масса высокоумных вещей. Но ни полслова не было сказано о том, что марксизм проповедует беду, классовую ненависть, и о том, как это проявить к сегодняшнему состоянию общества».
Андрей Сорокин, директор Российского государственного архива социально-политической истории
«Возможно, мы рано отказываем марксизму в актуальности. Пока в нашей стране будет рекордными темпами углубляться разрыв между богатыми и бедными, тезис о классовой борьбе мы вспомним еще не раз. Боюсь, это реальность, которую не хочет понимать нынешний политический истеблишмент. И еще мне кажется, что члены политбюро были более нравственными, чем некоторые современные политики, поскольку они стыдливо замалчивали тему ГУЛАГа и за этим замалчиванием было признание чего-то нехорошего. Им далеко было до осознания и названия происходившего в 30–40-е и 60-е годы в терминах и категориях преступления, но внутреннее чувство подсказывало, что что-то там не совсем в порядке. А сегодня наши современники не стыдясь говорят: да, советские крестьяне были крепостными, но ведь это было исторически обусловлено… Вы заметили, коллеги, что в этом году в рамках госпрограммы отметили юбилей Столыпина. Нам, историкам, понятно, для чего это делается — нам начнут навязывать новую авторитарную фигуру в качестве образца. Но хорошо, уже не Сталина. Дрейф политического истеблишмента от Сталина к Столыпину — уже шаг вперед, в менее дремучую и более моральную сторону. Во всяком случае в основе поведения Столыпина в отличие от последующих руководителей страны лежал нравственный кодекс».
Александр Дроздов, исполнительный директор фонда «Президентский центр Б.Н. Ельцина»
«Наш ведущий, открывая дискуссию, задал вопрос: кто ответит за невыученные уроки сталинизма? Я абсолютно уверен в том, что за все в ответе обычный маленький человек, который пребывает в уверенности, что он ни за что не отвечает. Россия — страна, в которой либо ничего не происходит, либо происходит все. Так вот маленький человек ответит и за то и за другое. Наше личное участие в процессах 1990-х годов показало, что невозможно свести счеты с коммунизмом одним, пусть даже очень мощным, убедительным, ярким жестом или акцией. И вообще «сводить счеты» не совсем то, что надо. Просто следует принять как факт, что это часть нашей жизни, нашей истории, которая, к сожалению, во многом себя воспроизводит и сегодня. Какими способами этому можно противостоять? Думаю, в нашем распоряжении интеллектуальный ресурс, потенциал просветительства. Нация мудреет, хотя и не так быстро, как хотелось бы. Начала работу комиссия, которая занимается созданием мемориалов памяти жертв политических репрессий. И я предлагаю всем присоединиться к инициативе, которую предложили членам этой комиссии журналисты, — превратить для начала в музей Бутырскую тюрьму».
Сопротивленцы
Некоторые из арестованных неоднократно отказывались от вымученных признаний, а потом их вновь подтверждали. Отказ от самооговора, зафиксированный в обвинительном заключении, не являлся гарантией от расстрельного приговора, однако он давал шанс затянуть следствие и в конечном счете дождаться прихода иных времен. Так вел себя Генрих Стаффорд, арестованный в 1938 году и выпущенный из тюрьмы 11 января 1941 года. В постановлении о его освобождении было специально отмечено, что «на протяжении всего следствия виновным себя не признавал». Это вызывало злобу оперативных работников НКВД, которым ставилась задача любой ценой разоблачить «неразоружившегося врага». Арестованные немцы в ходе следствия объявляли голодовку, крайней формой сопротивления в условиях тюремного режима выступала попытка самоубийства. Своеобразной формой сопротивления фальсификациям было незаметное для следователя встраивание в собственные признания нелепиц и фактов, которые можно было бы легко опровергнуть на судебном заседании.
Из доклада профессора исторического факультета МГУ им. Ломоносова Александра Ватлина «Сопротивление на этапе следствия: по материалам «немецких дел» Московского управления НКВД»
Евгений Артемов, директор Государственного музея политической истории России
«Беспричинный страх — это то, что очень точно и емко характеризует происходившее в нашем обществе в те годы. Хочу привести пример из жизни нашего музея. Мы анализировали его посещаемость начиная с 1919 года и до времен перестройки включительно. И обнаружили удивительный феномен: самой высокой посещаемость была в 1937 и 1938 годах — 2,3 млн человек в год. Обычно в советское время она составляла 400–450 тыс. Это и была демонстрация беспричинного страха — посещение Музея революции как бы доказывало благонадежность существовавшему тогда режиму. Сегодня мы делаем все, чтобы человек приходил к нам не для того, чтобы подчеркнуть верность тому или иному режиму, а чтобы разобраться и составить свое мнение о той эпохе, которая была, и о той, которая существует».
Наталья Соколовская, писатель, редактор издательства «Лениздат»
«Знаете, чем мы с вами, коллеги, так успешно занимались на этой конференции? Перекличкой во мраке. Сколько представителей СМИ находится в этом зале? Четверо. И ни одной камеры. Отсутствует связь между происходящим здесь и огромной страной. В последней книге Даниила Гранина сказана очевидная вещь: у нас в стране не было Нюрнбергского процесса. Немцы выплыли из своей ситуации, потому что была принуда. У нас не было ничего похожего, мы сами с собой не разобрались, мы все время остаемся на одной и той же точке и движемся по спирали, поднимаясь все выше над той же самой пропастью. И падение будет чудовищным, несмотря на происходящие замечательные конференции, выходящие книги и потрясающие доклады, прозвучавшие в эти дни. И все же перекличка во мраке лучше, чем ничего».
Виталий Дымарский, историк, журналист, ведущий радиостанции «Эхо Москвы»
«У Эльзы Триоле есть не переведенный на русский язык роман «Монумент» — реальная история, которую она услышала в Праге. Там, как известно, после войны над Влтавой стоял самый большой в Европе памятник Сталину. Соорудил его талантливый чешский скульптор по заказу своего школьного друга, ставшего после войны членом правительства. Скульптор получил огромное количество премий, в том числе государственных, много денег. Но когда он увидел, как испохабил свой любимый город, то покончил жизнь самоубийством. А все деньги, полученные от властей за памятник, завещал пражскому обществу слепых — единственным людям, которым не дано было увидеть созданное им уродство... Автор романа пишет в том числе и о том, как тяжело разрушать такого рода памятники. Действительно, чешские власти мучились несколько дней с этим памятником, пока его взрывали… Трудно покончить с тяжелым прошлым. Но делать это надо. У многих получается».
Доносчики
Это анонимная фигура, обозначенная каким-нибудь псевдонимом — Деревянный, Нердвинский, Чернов и т.п., часто именовалась в оперативных разработках «источником». Автору ни разу не удалось обнаружить собственноручно написанных ими доносов, но информация многих «источников» поступала регулярно и накапливалась годами. Вероятно, свои донесения сексот сообщал оперуполномоченному НКВД при личных встречах <...>
О большинстве сексотов почти ничего нельзя сказать, кроме того, что это взрослые, грамотные (и в прямом, и в «политическом» смысле) мужчины, хорошо знающие изнутри жизнь деревни или заводского поселка, церковного прихода или сельсовета. Главной мишенью «карандашей» в первую очередь становились фигуры заметные: председатель колхоза, счетовод, кладовщик, церковный староста и т.д. Другая категория доносчиков — добровольные, оставившие письменные свидетельства, причем часто с указанием фамилий и должностей. Эти поступавшие «самотеком» сообщения всегда указывают на конкретную фигуру, вызывающую страх или ненависть. Подобных «доброхотов» во многом рождала сама обстановка террора. Доносительство рассматривалось как меньшее зло, позволяющее избежать большего: лучше сообщить об антисоветских проповедях сельского попа, чем ждать, когда из-за него закроют церковь.
Из доклада доцента кафедры философии Пермской государственной сельскохозяйственной академии Александра Казакова «Деревенский observer» (фигура доносчика в панораме Большого террора)»
Также в разделе
