Мы ничего не знаем о том, насколько искренен «джихад» скрывающегося где-то в горах полевого командира Докку Умарова, который всякий раз до того горд собой, посылая нам с вами «живые бомбы», что даже едва не рассорился с большинством своих подчиненных.
Это норма: после очередного ужаса быстро следует откат. Невозможно быть все время сосредоточенными на смертельной опасности. Проблема в том, что случившееся два года назад на Сокольнической линии метро рискует повториться в любой момент. Есть страны, где все и всегда настороже, потому что ясно: идет война, и «прилететь» может всегда в любое место. Нам после взрывов домов осенью 1999-го, после взрыва на «Автозаводской», после нескольких смертниц в Москве, после Беслана, после Сокольнической линии и аэропрорта Домодедово все еще кажется, что жить в постоянной боеготовности — абсурд.
Но наша бдительность — единственное оружие, с помощью которого мы можем хотя бы попытаться спастись в условиях явно дырявой системы безопасности. Желающие убедиться в «дырявости» могут прокатиться в метро: рамки металлоискателей установлены на нескольких станциях, но отсутствуют на всех остальных, а сотрудникам полиции по-прежнему больше нравится «отжать» полтинник у таджика с пластиковым клетчатым баулом на плече, чем спросить документы у стайки юных кавказцев, выставляющих напоказ рукоятки пистолетов. Собственную службу безопасности метро лишь анонсировало в день двухлетия трагедии.
Кроме бдительности нужна еще и сплоченность. А она за эти два года тоже не стала сильнее. В том числе потому, что два года назад, как и после Домодедово, не прозвучало ни одного внятного голоса со стороны этнических общин Москвы и исламских духовных лидеров. Никто не сказал так, чтобы услышали и пострадавшие, и напуганные: да, это дело рук людей, которые считают себя мусульманами, но они заблуждались, и мы постараемся объяснить это всем их сверстникам.
Всем было очевидно, что в метро взорвались отнюдь не кришнаиты и не выходцы с Дальнего Востока. И если бы нужные слова были сказаны, со сплоченностью дело обстояло бы сейчас куда лучше. А молчание расфокусировало устройство, которым общество распознает врага. Если бы конфессиональные и диаспоральные лидеры не теряли раз за разом дар речи в трагических обстоятельствах, в перекрестье прицела, возможно, попали бы только те, кто приехал убить, и те, кто их послал, а не вся община, к которой они себя, как бы то ни было, относили. Но линия разделения в очередной раз не была вовремя прочерчена. И когда в декабре 2010 года в Москве «бабахнула» Манежная, на ней было много тех, кому история Свиридова напомнила о метро. Правда, методы Манежной (нескольким участникам которой именно 29 марта, в день второй годовщины взрывов в метро, Мосгорсуд смягчил приговор) никого не спасут, если теракт случится снова.
Мы ничего не знаем о том, насколько искренен «джихад» скрывающегося где-то в горах полевого командира Докку Умарова, который всякий раз до того горд собой, посылая нам с вами «живые бомбы», что даже едва не рассорился с большинством своих подчиненных. Но мы слышали, он сказал: если россияне поддержат Путина на выборах 4 марта, его религия позволит ему вновь считать мирное гражданское население «допустимой целью».
Не то чтобы это повод для паники: наша паника — как раз то, чего они хотят. Но помнить посреди мирной повседневной жизни большого города, что мы по-прежнему на войне, не помешает. А на войне бдительность и сплоченность пригодятся.
