Я в детстве верила, что на этой вершине живут боги. А сын сказал: гора как гора
— А мы назад бизнес-классом полетим? — без особого интереса спрашивает на пляже мальчик лет двенадцати у бабушки.
— Конечно, — отвечает бабушка.
Судя по разговору, вчера они посещали ресторан, который входит в число лучших ресторанов Европы, и мальчику не очень понравился краб. А сегодня бабуля повезет внука на экскурсию. На vip-автобусе.
На лице мальчика застыло недовольное выражение. Он ничего не хочет. Ему все надоело. Оживляется он лишь тогда, когда в бассейне начинается игра в водное поло. Приз — стакан сока. Мальчик очень хочет выиграть приз. Бабушка предлагает ему купить сок, хоть пять стаканов, и он смотрит на нее почти с ненавистью. Она его не понимает.
— Почему меня никто не понимает? — почти кричит внук, оставляя бабушку в недоумении.
Наших детей действительно все труднее понять. Мой собственный сын, которого я потащила на Олимп, сказал, что «гора как гора». Он не поверил, что там жили боги. А я в его возрасте верила и в Аполлона, и в Артемиду.
— А как ты отдыхала в детстве? — спросил сын.
Меня мама часто возила в Гагры. Там жила ее давняя знакомая Светлана, которая сдавала нам комнатушку, где стояли две кровати, одна тумбочка и узкий шкаф. На стене висела репродукция картины «Аленушка» — это где она над омутом.
Воду давали два раза в день — утром и вечером. На час. Утром нужно было набрать полную ванну, чтобы хватило помыться и постираться.
По вечерам часто выключали свет, и хозяйка зажигала свечи в красных подсвечниках. Она рассказывала разные истории о себе, своей семье, дальних родственниках. Истории всегда одинаково начинались и одинаково заканчивались. Как сказки или как мифы. Менялись детали: «в тот год я вышла замуж за Эдика» или «так мы и остались вдвоем с Нариночкой».
Нариночка была единственной дочкой Светланы. В свои шестнадцать она на лестнице красила блеском губы, а приходя домой, стирала, чтобы не заметила мама. А еще тайком бегала на дискотеку, где встречалась взглядами с Маратом. Они даже ни разу не танцевали и не разговаривали, но Нариночка говорила о том, что у них «большая любовь на всю жизнь». Я ходила с ней на дискотеку и красила губы перламутром совершенно открыто — мама мне разрешала все, но это не было так волнительно, как у Нариночки.
Тетя Света никогда не улыбалась. Даже тогда, когда моя мама пыталась ее рассмешить, рассказывая анекдоты. Тетя Света перестала улыбаться в тот год, когда похоронила любимого Эдика и «осталась вдвоем с Нариночкой». Моя мама никак не могла понять, почему нужно было давать себе такой обет. Никто не мог понять, кроме самой тети Светы, которой тогда едва исполнилось сорок три года.
В обед мы с Наринкой резали овощи на салат, мыли посуду и полы. Пол нужно было оставлять чуть мокрым, чтобы блестел от воды. Тогда, в прохладе, все ложились спать. Только гудел маленький вентилятор тети Светы да зудели мухи, которые рано или поздно врезались в клейкую ленту, подвешенную над столом.
Вечером мы все вместе шли к тете Тамаре и ее дочке Наташе в пляжное кафе. У тети Тамары хоть и был муж, но все знали, кто в доме хозяин. Бессловесный муж сидел на маленьком стульчике у входа в кафе и не мигая смотрел на линию горизонта. Рано утром он выходил в море и ловил рыбу, которую как никто умела готовить тетя Тамара. Наверное, за это она его и «держала в доме», по ее собственному выражению.
Нам, детям, она выдавала по огромному куску ледяного сахарного арбуза с ломтем домашнего теплого хлеба. Это был десерт вкуснее мороженого.
Моя мама, тетя Света и тетя Тамара садились за столик и пили кофе. Говорили всегда об одном — как лучше жить? Как тетя Света, которая несла в сердце траур по мужу, как тетя Тамара, которая была с мужем, но вроде как одна, или как моя мама, которой вообще никто не нужен, кроме дочери? Это были чисто женские разговоры — без начала, без конца и в общем без особого смысла.
Мы с Наринкой и Наташкой плавали в теплом море, ныряли, прыгали со скалы и уплывали далеко-далеко, чтобы было страшно и не видно берега. Никому и в голову не пришло бы за нами приглядывать. Мы не могли утонуть, разбиться, порезать ногу или удариться о камень. Женщины верили в то, что все плохое уже случилось. С ними. Все беды они взяли на себя. К тому же тетя Тамара вешала нам на шею какие-то обереги, в которые верила безоглядно. У нас же были свои украшения — красивая ракушка с дырочкой, подвешенная на нитку, камушек «куриный бог», разноцветные стеклышки, обточенные водой. Сокровища, которые мы хранили под подушками.
А еще мы втроем выбивали подушки и одеяла, развешивали на солнцепеке белье, которое пахло легким бризом без всякого ополаскивателя, мыли из длинного шланга пол в кафе у тети Тамары, чистили рыбу. Надо было встать в шесть утра, бегом нестись к тете Тамаре, которая уже ждала нас с двумя тазами, наполненными рыбой, и тремя маленькими ножами. Мы садились на землю вокруг тазов и приступали. Движения были доведены до автоматизма. На рыбьи внутренности сбегались кошки. Только кошка тети Тамары, одноглазая черно-белая Ночка, на рыбу смотрела с презрением, как и на своих товарок.
Мы бегали босиком по камням, поливали друг друга из шланга ледяной водой, объедались черешней и ни разу не заболели. У нас не было аллергии, насморка, конъюнктивита и других напастей. Была только одна проблема, когда в ухо попадала вода. И нужно было долго скакать на одной ноге и трясти головой.
— Вот бы и мне так! — воскликнул мой сын, когда я рассказала ему про Гагры.
Я купила ему арбуз и испекла хлеб.
— А так правда можно есть? — недоверчиво спросил сын.
— Можно.
Он откусил кусок и попросил мороженого.
А я нашла ракушку с дырочкой, продела нитку и повесила на шею дочери. Ей только три года, и она еще верит в то, что ракушка может быть драгоценностью.
Также в разделе
