Воображая тех

В разговоре я сказала что-то о российских волонтерах и неожиданно он — горячо и с явным знанием дела — стал расспрашивать меня о подробностях. А потом рассказал о том, как поддерживал когда-то детский дом рядом с поселком, в котором было его основное производство (он пытался наладить сельскохозяйственный бизнес). И с какими трудностями, включая коррупционные схемы по отъему денег, тогда столкнулся. Помогал он потому, что «хотелось делиться и чувствовать связь с другими». Глубина его тогдашнего одиночества в «борьбе за сообщество» с системой заставили меня тогда задуматься, насколько больше стало таких «одиночек» в последнее время — и о новом чувстве солидарности. Но я тут же подумала и о другом: как мало мы, опьяненные своей идеей «новых людей», знаем о том, с чем сталкивались предыдущие поколения, также желавшие и помогать слабым, и ощущать единство.

Похожие мысли возникли у меня на прошлой неделе в РГГУ — на секции «Воображая нас: сообщество в советской культуре» «Белых чтений» (конференции памяти Г.А.Белой).

В докладах речь шла о сообществах, которые существовали приблизительно с конца тридцатых до начала перестройки. В основном это были объединения писателей и художников, но было, например, и сообщение о чувстве общности у работников «режимных» предприятий Минсредмаша. Авторов докладов интересовали не только «голые факты», но и чувства людей, которые объединялись, чтобы ощущать простую теплоту человеческих связей или делать какое-то общее, часто не вписывавшееся в официальную идеологию дело — вне государственной «коммунальности». А я, конечно, не могла не думать о нынешних новых «микросообществах», активизме, делении мира на «своих» и «чужих» и прочих активно обсуждающихся сейчас вещах.

Мы до сих пор носим в пространстве своих душ и «коллективных проектов» следы и осколки государственного насилия

Из запомнившихся мне выступлений — доклад Ильи Венявкина «Террор и дружба — писательское сообщество в Переделкине (1936-1941)». В нем речь шла о неожиданном сближении в 1937 году, во время Большого террора, между «пролетарским писателем» Александром Афиногеновым, попавшим в тот момент в немилость власти, и исключенным из партии и поддержавшим его Борисом Пастернаком. История эта довольно известная, а вот обсуждение ее меня поразило. Участники говорили о насильственности форм общения писателей в советское время (совместных поездках, писательских поселках), когда рядом сознательно помещали людей диаметрально противоположных убеждений. В сущности, даже возникавшая дружба становилась одной из форм неволи. И при этом интеллигенция в своей «золотой клетке», в «гетто на выселках» была изолирована от остальной части народа, жившего намного хуже.

А мне вспомнилось то Переделкино, в котором я в студенческие годы проводила довольно много времени. Тогда все эти странные формы соседства — дом Пастернаков на улице Павленко, дом Ивановых, в котором покончила с собой Лиля Брик, рядом — улица Серафимовича, сзади — дача, где застрелился Фадеев. Трагедии той жизни и неприятное соседство героев и подлецов остались в географических, пространственных приметах; от этого было дискомфортно, а что-то воспринималось просто казусом. Но только сейчас, после всплеска социальной и гражданской активности, я вдруг почувствовала: насколько мы до сих пор носим в пространстве своих душ и «коллективных проектов» следы и осколки того государственного насилия.

Андрей Немзер говорил о «мифе о поколении» в стихах Давида Самойлова и о роли в нем погибших во время войны коллег по цеху. Идея о том, что все лучшее осталось в прошлом, что «мертвые поэты» — практически единственное, что связывает между собой оставшихся, что реальнее те, кто погиб, а не те, кто выжил, заставила задуматься и о том, как сильно прошлись по тому поколению войны и репрессии, и о нынешнем возвращении «идеи Победы», активно героизирующейся в бюрократическом, официальном «дискурсе». За современным «героическим мифом» также явственно нарисовалось желание перекладывания ответственности: мы не можем соответствовать им, а поэтому нам разрешено жить в постоянных мелких склоках и крупных конфликтах, не задумываясь том, а на каких собственных достижениях и поступках стоило бы основывать «чувство общности».

«Сообщество как поколение и сообщество как свои в стихах Булата Окуджавы» — доклад Ольги Розенблюм снова срезонировал для меня с настоящим. Эволюция Окуджавы от идей послевоенного поколения или большой компании добряков (в его детской книге «Приятные приключения»), определяющих границы своего «единства непохожих» только перед внешней угрозой и готовых немедленно принять в свои ряды того, кто «казался опасным, а оказался хорошим» к мыслям об узком круге близких и о том, что объединяться вообще-то нужно бы на основании не метаний, а точного понимания ценностей — все это показалось удивительно актуальным. А стихотворение 1988 года «Взяться за руки не я ли призывал вас, господа?» с его строками «Отчего же вы не вслушались в слова мои, когда// Кто-то властный наши души друг от друга уводил?..» и «Видно, все должно распасться. Распадайся же. А жаль!» не только будит воспоминания о всех надеждах конца восьмидесятых на более гуманно устроенную жизнь и последующих разочаровании и окоченении, но и оживляет то прежнее чувство теплоты и радости контакта.

Наши нынешние идеи солидарности «подпорчены» страхом перед тем прежним стиранием личности

Уже упомянутое исследование Галины Орловой о минсредмашевцах — часть большого коллективного проекта под руководством А.Л.Зорина «Научно-техническая интеллигенция в историко-культурной перспективе» (его можно посмотреть вот здесь). Орлова говорила о работе, собравшей вместе «ядерные мемуары» (воспоминания о создании бомбы) и интервью. Исследователи пытались понять: как люди себя чувствовали, как определяли свое единство, какие эмоции испытывали по поводу работы в столь странных, в том числе в моральном плане, условиях. Напомню, что Минсредмаш появился в 1953 году: на эту «общую и закрытую систему» была завязана вся атомная отрасль. Работа над многими проектами шла в обстановке крайней секретности, а над какими-то проектами трудились и заключенные. Смесь гордости за свою работу и хороший «моральный климат» (в некоторых местах) и чувства вины, меланхолии по утраченному сообществу и постоянной скрытности — само называние и проговаривание этих эмоций тех, кто не привык обращать на них внимание, кажется очень важным. А в обсуждении шла речь о том, как включить в наше общее «пространство памяти», которое объединяет нас как народ, чувства вот таких закрытых групп: как нам их услышать?

Томаш Гланц попробовал «рассклассифицировать» послевоенные художественные сообщества — причем сюда попали и Митьки, и «Синие носы», и группа «Война». Но более интересным была его итоговая лекция о самом понятии «сообщество». В ней он прочерчивал пунктир от раннего христианского понимания «евхаристического общения» и «полного сопричастия» через идеи о «социальном и биологическом сообществе организмов» к коммунистическим идеям 20 века — «радикального жертвоприношения» идеи индивидуальности в пользу сообщества. А также к нынешнему западному «коммунитаризму», совместным социальным и художественным проектам. Гланц говорил — цитируя, в частности, книги Мориса Бланшо «Неописуемое сообщество» и Жана-Люка Нанси «Непроизводимое сообщество» (обе, кстати, есть на русском) — и о «невозможных сообществах», которые изначально строятся на нереализиуемых идеях совместности, и о том, почему в первой половине 20 века группы, связанные общим действием в художественной среде, были намного крепче нынешних. А я думала о том, в какой степени наши нынешние идеи солидарности «подпорчены» страхом перед тем прежним стиранием личности и насколько мы храним в глубине коллективной памяти террор как средство достижения «идеального союза людей».

В общем, «Воображая нас» стала для меня настоящим прозрением: пожалуй, впервые я настолько ярко и четко поняла, насколько полнее нам нужно представлять собственную историю, в том числе недавнюю, чтобы понимать причины происходящего сейчас.

С каждым докладом я все сильнее чувствовала не только «прибавление знания», но и разные эмоции — сочувствие и сопереживание ушедшим поколениям, их негодование, героизм, страх, оптимизм и крушение надежд. А все вместе это сложилось в одну простую мысль: то «историческое», о котором рассказывали исследователи — это наш общий опыт, наша опора в современности. Во многом они «уже проходили» то, на что мы снова наталкиваемся сейчас — но это не значит, что этот груз должен тянуть нас назад: скорее, помогать ощущением уже пройденного пути. Оживив для себя их истории, действия и эмоции, мы сможем лучше почувствовать солидарность, консолидировать свои усилия. Короче говоря, пора нам, современным, уходить от подросткового чувства упоения тем, какие мы чудесно «новые» и «прогрессивные». И попытаться понять — в чем именно «все теперь иначе», а с чем предыдущие поколения уже сталкивались неоднократно, как искали выход и к чему пришли.