Он глядел на меня из мусорного контейнера. Было темно, валил снег, но я увидел бы его и за сто метров. Потому что именно такой резной буфет отчаянно просился на свободное место в моей комнате, и последние месяцы я по полчаса в день посвящал его поискам на сайтах объявлений. Конечно же, через пятнадцать минут этот буфет уже отогревался и просушивался в метре от батареи, чтобы не потрескался от перепада температур. Увы, это была только верхняя часть прекрасной ореховой мебели: нижнюю, судя по характерным останкам в том же контейнере, рабочие зачем-то разбили «тупым тяжелым предметом».
Я готов был заплатить прежним хозяевам этого буфета — интеллигентным старичкам или их наследникам — две, три, пять тысяч. Чтобы получить его в полном комплекте и минуя помойку. Но сделать этого я не мог, хоть и жил в соседнем подъезде. Просто потому что я и прежние хозяева этого артефакта не знали друг о друге. Скажу больше: прежние хозяева буфета скорее всего вообще не знали, что его можно успешно продать.
В России нет рынка достойных старых вещей. Да, в каждом крупном городе существует блошиный рынок и пара-тройка магазинчиков — кстати, они то и дело прогорают! — с ретровещами, от тех же модерновых буфетов до букинистики, перекидных календарей и фотокамер ФЭД. Да, в Москве несколько раз в год проходит «Блошинка на Тишинке» и тому подобные мероприятия. Но все это не рынок, так же как и архипелаг из пары десятков островов не материк. Рынок же появится тогда, когда любой пенсионер, которому надоел тот же шкаф или тот же ФЭД (а именно старикам такие вещи часто надоедают!), будет знать, как легко и просто выручить за свою вещь деньги. Не бешеные, но разумные.
Даже в Москве, где достаточно людей, поездивших по Европе, пока что есть лишь два не соприкасающиеся между собой рынка. Сверху — антиквариат, под которым понимаются уникальные вещи, возрастом превышающие 50 (лучше 70) лет. Этот рынок смыкается с рынком предметов искусства, интегрирован в западную систему антикварной торговли, а целевая аудитория его, как и должно быть, — откровенно богатые люди. Снизу — хлам, заскорузлые пиджачки с люрексом 80-х годов, тумбочки того же времени из ДСП и пластмассовые радиоточки «Обь».
Для того, что посередине, в русском языке даже нет подходящего слова. Хочу сейчас самонадеянно его предложить: старожитности. Это не антиквариат, потому что вещи этой категории могут быть и массовыми, да и планка возраста тут пониже, скажем, 30 лет и больше (то есть олимпийские мишки уже в игре). Это и не хлам: от хлама старожитности отличаются практической и эстетической ценностью. Именно эта категория старых вещей породила мировую моду на винтаж, вписанный в повседневную жизнь.
В Москве, надо сказать, терминология осталась едва ли не последним препятствием к формированию рынка старожитностей. Пока категория «ретро для среднего класса» остается безымянной, одни хозяева считают свои старожитности антиквариатом (или вот еще любимое слово — «раритет»), другие — хламом. «Это же настоящий «Зингер», такие сейчас в цене!» — одна старушка хочет за ножную швейную машинку 25 тыс. руб., при этом наследники ее покойной соседки мучаются с таким же экземпляром: выкинуть бы это старье. В результате, конечно же, в убытке все: энтузиасты, готовые купить «Зингер» за консенсусные 5–7 тыс., остаются ни с чем, хозяева не получают этих вполне реальных денег, а обе машинки (первая — со зла, вторая — от безнадежности) оказываются добычей обитателей помойки. Или — да, случайно проходящих мимо энтузиастов.
Также в разделе
