Хрущев не стеснялся быть эмоциональным
«Злодейства крупные и серьезные нередко именуются блестящими и в качестве таковых заносятся на скрижали Истории. Злодейства же малые и шуточные именуются срамными и не только Историю в заблуждение не вводят, но и от современников не получают похвалы». Русский сатирик Салтыков-Щедрин, рассуждая о «малых злодействах», ухватил суть явления не то чтобы исключительно российского, но именно среди родных осин приобретшего черты в чем-то милые, уютные, домашние. Вполне вероятно, что именно обилие злодейств «крупных и серьезных» и заставляет нашего человека относиться к явлению, именуемому самодурством, со смесью иронии и странного, почти теплого чувства.
Уж кто, казалось бы, приложил больше усилий к тому, чтобы получить от потомков звание самодура, чем царь Иван IV? Всю жизнь чудил да скоморошничал, даже сажал вместо себя на престол насмерть перепуганного татарского царевича и просил его униженно «пожаловать» деревеньками «с сыновьями Иванцом да Федорцом». Но нет, язык не поворачивается: иной масштаб. Однако как бы ни пытались апологеты государственности уменьшить количество уморенных, как бы ни кивали на европейских извергов-современников, ни ссылались на «время такое», но к концу «великолепного и мудрого» царствования держава ослабла и опустела и не одно десятилетие приходила в себя.
А Петр I, первый российский император, кто же на первый взгляд как не самодур? С его «Всепьянейшим и всешутейшим собором», поездкой «инкогнито» в Европу, собственноручной стрижкой боярских бород, коронованием чухонки-портомои и прочими, современным языком выражаясь, перфомансами? Но только это опять не вяжется с десятками тысяч безымянных, легших в воронежский чернозем при создании сгнившего потом под Азовом галерного флота, со страшной судьбой стрелецкого войска, с рекрутчиной («двух забей — одного выучи») и прочими свершениями.
То ли дело — Анна Иоанновна. Некогда было племяннице Петра руководить страной — она стремилась компенсировать себе 20 лет прозябания в захолустной Митаве на более чем скромные средства, получаемые от дяди. И развлекалась вовсю: охотилась, наряжалась, объедалась; женила шута на карлице и праздновала их свадьбу в ледяном дворце; миловалась с любимым Бироном и сквозь пальцы смотрела на некоторые его финансовые вольности.
Внимательно отслеживала слухи и сплетни, строго наказывая забывшихся подданных. За десять лет ее правления казнено около тысячи человек, примерно по сто в год; большая часть — за оскорбление Величества. Самодурство как оно есть, о чем и шептались российские дворяне, в то же время порицавшие императрицу за забвение строгостей и кровавой славы Петровской эпохи. И народ посмеивался в бороды, но при этом исправно плодился (прирост населения с 1730 по 1740-й составил около полутора миллионов человек, т.е. чуть менее 10%), пользуясь передышкой.
А вот пример и вовсе анекдотический — двоюродный племянник Анны Петр III. Выпивал, ссорился с женой и дулся на нее, как маленький, самозабвенно играл в солдатики (в отличие от великих государей — в оловянные), играл на скрипке, лично судил военным судом крысу (впрочем, достоверность этого эпизода — целиком на совести не слишком к нему расположенной супруги). А ведь он, став императором, упразднил тайный сыск, вернул из ссылки опальных, освободил дворянство, начал секуляризацию, создал государственный банк, собирался провозгласить веротерпимость, то есть свысока плевал на освященные временем обычаи всепроникающей слежки, холопства «государевых людей» и третьеримского отношения к остальным конфессиям. Отнял у России почти случившуюся победу в войне с Пруссией, чем окончательно восстановил против себя ветеранские организации. И, главное, абсолютно игнорировал основную обязанность самодержца всероссийского — внушать страх. «Общество чувствовало в действиях правительства шалость и каприз, отсутствие единства мысли и определенного направления Языки развязались, как бы не чувствуя страха полицейского; на улицах открыто и громко выражали недовольство, безо всякого опасения порицая государя», — пишет Василий Ключевский, поясняя легкость совершенного впоследствии супругой царя переворота.
А сын Петра III, Павел Петрович? Воистину «яблоко от яблони». Какое нам дело, что заставил государственный аппарат работать, а офицеров — служить, почти извел воровство в армии, пышным цветом расцветшее в «золотой век» Екатерины, ограничил барщину? Мы помним только запрет носить круглые шляпы, нелепое командорство в Мальтийском ордене, «подпоручика Киже», отставку Суворова (при Грозном полководца за непочтительное своеволие затравили бы собаками, при Сталине — расстреляли), букли и косицы, балет на вахтпарадах. А что прикажете вспоминать? Масштабных казней не было, большой войны не было. Солдаты, говорят, о его смерти печалились, да и крестьяне не слишком радовались, да кто их спрашивает? Самодур, одним словом
И как тут опять не вспомнить великого сатирика: «Проклятое то время, которое с помощью крупных злодеяний цитадель общественного благоустройства сооружает, но срамное, срамное, тысячекратно срамное то время, которое той же цели мнит достигнуть с помощью злодеяний срамных и малых!»