Никита Сергеевич был плоть от плоти сталинской эпохиХрущев не стеснялся быть эмоциональным
Хрущев был первым советским руководителем, чья политическая деятельность прервалась не смертью, а отставкой. В официальной советской истории она оценивалась крайне расплывчатой фразой: «В его деятельности имелись элементы субъективизма и волюнтаризма». С началом перестройки обсуждение достижений и промахов «дорогого Никиты Сергеевича» переместилось с кухонь на страницы печатных изданий. Потом увидели свет его обширные мемуары. Но еще и сегодня наше общество столь же далеко от согласия в оценках совершенного им, как и в сентябрьский день 1971 года, когда его тело обрело покой на Новодевичьем кладбище.
Список заслуг Хрущева, на которые указывают его поклонники, весьма внушителен: развенчание «культа личности» и реабилитация миллионов репрессированных, разрешение выдавать паспорта колхозникам (отмена «второго крепостного права»), нормализация отношений с Югославией, «мирное сосуществование» и большая открытость СССР остальному миру (Международный молодежный фестиваль 1957-го, гастроли советских театров и выезд спортсменов на международные соревнования). Кроме того, это «оттепель» в духовной жизни и массовое жилищное строительство, позволившее огромному числу людей переселиться в собственное (пусть и достаточно убогое) жилье из бараков и коммуналок, пенсии и рост зарплат, подготовка будущих экономических реформ и полет Гагарина. Этот список можно продолжать. Впрочем, эти же люди осуждают его за кровавые венгерские и новочеркасские события, продовольственный кризис, кукурузную эпопею, травлю Пастернака и суд над Бродским, личное активное участие в сталинских репрессиях и коммунистическую ортодоксию, ботинок, которым он потрясал на трибуне ООН, и поощряемые им неумеренные славословия в свой адрес. И этот перечень также далеко не полон.
Ненавистники Хрущева не могут простить ему критики Сталина («был культ, но была и личность»), передачу Крыма Украине, порчу отношений с радикальной частью мирового коммунистического движения, публикацию «порочащих самый передовой в мире социалистический строй» произведений Солженицына и Шаламова, Твардовского и Абрамова. При этом снисходительно признают среди заслуг твердую антиизраильскую позицию, открытую демонстрацию ядерной дубинки во время Суэцкого и Карибского кризисов, обещание «показать кузькину мать» империалистам и матерные нападки на авангардное искусство.
Можно было бы написать расплывчато-глубокомысленное — «в противоречиях личности Хрущева отразились противоречия эпохи». И все-таки Никита Сергеевич из времени «выламывался»
Дело в том, что именно в его исполнении «вождь и кумир» обнаружил человеческие черты. Сталин при его невысоком росте вызывал ощущение исполина с орлиным взором, а Хрущев выглядел таким, каким был: приземистым, коренастым, с лицом деревенского простака. Шутки Сталина (тоже, как правило, достаточно невысокого качества) немедленно отливались в бронзе, а Хрущев балагурил, ибо это был наиболее комфортный для него стиль общения, и мало при этом заботился о собрании сочинений. Сталин тщательно взвешивал слова, Хрущев очень часто поддавался эмоциям. Сталин всегда был на трибуне, Хрущев же любил ворваться в толпу колхозников, рабочих, пионеров и устроить там незапланированное и несрежиссированное действо. И дело тут, конечно, не только и не столько в разности темпераментов и воспитаний. Никита Сергеевич стремился быть не просто другим по стилю лидером — все его десятилетнее «царствование» свидетельствует о том, что он хотел быть лидером другой страны.
При нем казенный, насаждаемый сверху оптимизм сталинского времени дополнился и в значительной степени разбавлялся на какое-то время оптимизмом неподдельным, «низовым». Когда стремление «догнать и перегнать Америку» не только по вооружениям, но и по мясу и молоку внушало надежду на то, что советский человек станет каждый день есть досыта. При нем выяснилось, что в искусстве возможна не только «борьба хорошего с лучшим», но и вообще обсуждение (пусть и весьма осторожное) вопроса о том, «что такое «хорошо». При нем «властная вертикаль» начала расползаться (совнархозы, разделение райкомов КПСС на городские и сельские, небольшое возрастание роли Советов), породив подспудную дискуссию о том, всегда ли полезна максимальная централизация.
Разумеется, Хрущев был плоть от плоти сталинской эпохи, иначе он никогда не оказался бы после смерти Сталина во главе государства. В 1950-е не только его прошлое одного из подручных вождя, но и абсолютная убежденность в преимуществах директивного метода руководства огромной страной, не считаясь с мнением сотен миллионов живущих там людей, продолжали связывать его с предыдущим периодом нашей истории. Однако и Наполеон тоже был порождением Французской революции, но он же ее и завершил. Ни один из реформаторов не в состоянии полностью отречься от наследия взрастившего их времени.
Никита Сергеевич с его ботинком, кукурузой и взглядами на живопись был классическим российским самодуром, что отнюдь не всегда означает человека злонамеренного. Самодурство — не идеология (хотя может и стать таковой), а образ жизни и мышления, исходящий из права их носителя творить то, что он считает нужным. При этом на сам факт существования других мнений самодурство далеко не всегда покушается. Этим оно отличается от настоящей тирании, которая не терпит рядом с собой никакого иного уклада. О тиране не рассказывают анекдотов при его жизни (о Хрущеве их рассказывали во множестве). При тиране в общественном оркестре недопустимы никакие иные инструменты, кроме духовых и ударных (Никита Сергеевич и в прямом смысле военным оркестрам предпочитал гармонь).
Нельзя сказать, чтобы самодурство было исключительно российской чертой. Но думается, извечная суровость норм российской государственной и общественной жизни и порождала такое количество самодуров среди людей недюжинных, но не имеющих нормальных возможностей эту неординарность выразить. К ним относятся выдающиеся военачальники, великие деятели искусства, крупнейшие ученые. В другом обществе, будучи свободнее и независимее, они, возможно, могли бы проявить свои яркие личностные черты иначе.
Главное свершение Хрущева, оцениваемое и по сей день с противоположных позиций, в том, что ему удалось оставить страну иной, нежели он ее принял. В конечном итоге мощный «демократический импульс» середины 80-х корнями уходил в начало 60-х, перестроечный «Огонек» был в значительной мере наследником новомирских традиций времен Твардовского, а экономические программы горбачевского «ускорения» в большой степени опирались на идеологию «косыгинской реформы», на интенсификацию и хозрасчет.
Вряд ли это было результатом продуманной, глубоко выношенной программы реформатора, обогнавшего свое время. Скорее — следствием той во многом интуитивной оценки происходящего, на которую Хрущев полагался в гораздо большей степени, нежели на план и анализ. Встав во главе колоссального оркестра, он пытался дирижировать им «с листа» (а иногда и вовсе без нот, «со слуха»), и многих музыкантов это, конечно, коробило. Многим казалось и сейчас кажется смешным. Над Хрущевым можно смеяться и издеваться, но только не забывая о предыдущем «дирижере», при котором за любую фальшивую ноту просто расстреливали.