События 11 сентября 2001 года сначала назвали однодневной войной, да недолго продержалось это определение. Уже на следующий день после трагедии аналитики говорили о том, что война началась задолго до крушения башен-близнецов и бог весть когда закончится.
Десять лет минули как один день, американские солдаты который год демократизируют Ирак и Афганистан, милый хитроумный Обама как раз к юбилею ужучил Бен Ладена, а где победа-то? Вернее, в чем должно состоять событие победы в этой долгой войне, ее главная эмоция?
Победа тут может быть только одна — конец страха. Уверенность в том, что случившаяся беда повториться более не может. И откуда ж ей взяться, этой уверенности, когда всякая промежуточная виктория только увеличивает градус общественного страха (причем не только в Америке, а именно что во всем мире). А ну как вот именно сейчас и начнется «настоящая» война, ну как ответят, отомстят?
К нынешним общественным настроениям как нельзя больше подходит элегантная набоковская фраза: «После победы они почувствовали себя совершенно разбитыми».
За десять лет страх стал привычным переживанием, частью повседневного умственного уклада. Даже и в парикмахерской вполне можно услышать разговоры, мол, долго этот покой не продлится, исламский мир бурлит, а общемировая система сдержек и противовесов разрушена, и посмотрите, что творится в Европе с их сладкой мультикультурностью. Вывод всегда один — вот-вот должно грохнуть.
Что ж, десять лет назад 11 сентября действительно было разрушено многое. Мир в том виде, к которому привык просвещенный обыватель, мир европейской многовековой общественной работы, заслуженного благополучия и нравственного покоя, очевидно, больше существовать не может и доживает последние дни. Многие после трагедии говорили о кинематографичности и символичности случившегося. Страх был в простоте разрушения сложного. Действительно, будто играючи, вполне себе частные лица без всякой государственной ответственности сокрушили самый центр сильнейшей в мире страны. Масштаб случившегося вызывал ужас, легкость, с которой валятся самые незыблемые символы и устои, рождала ощущение жути.
Это древнее переживание — жуть, родительница ужаса. Мы эту жуть хорошо знаем: сначала перетерпели в виде щекотной смешной прививки, когда на Красную площадь сел чижик Матиас Руст, а потом насыпали нам полной мерой — когда обвалилась Система.
Что ж, стали мы вместе с оглушенными американцами обживать новую реальность — конец belle epoque и начало нового века, в котором все мы должны существовать и сосуществовать. Прощайте, иллюзии.
Самое интересное, что многие ньюйоркцы, пережившие сентябрьские события, воспринимали их именно как прорыв реальной жизни в некое огороженное пространство «внутреннего благополучия». С этой точки зрения интересны свидетельства психотерапевтов, работавших с пострадавшими после теракта (Karen Seeley, The Psychotherapy of Trauma and The Trauma of Psychotherapy: Talking to Therapists About 9–11). Многие врачи поняли, что в ситуации реальной всеобщей беды трудно опираться на святую игру в «деятельный позитив»: «Работа после теракта привела некоторых участников опроса к пересмотру природы и целей терапии. Они начали воспринимать реакции пациентов на теракт не как симптомы психического заболевания или психологического расстройства, но как закономерный элемент человеческой ситуации, самой жизни. Этот новый взгляд вынуждал усомниться в необходимости анализа, как и в возможности того, что можно помочь пациентам быстро восстановиться. Жизнь полна страданий. И это не то, что можно искусственно уладить».
Гигантская победа американского психоанализа, сообразившего к началу третьего тысячелетия, что жизнь полна страданий.
Голливуд, кстати, так и не оправился. Ведь сколько раз кинематографический гений рушил Нью-Йорк, сколько раз Манхэттен замерзал, тонул и погибал среди акул. Сколько раз статуе Свободы сносило голову (приливной ли, взрывной ли волной), и голова эта, белоглазая, в шляпке растопырочкой, скакала по потрясенной мостовой Пятой авеню. И всякий раз то была красивая ясная картинка. И вдруг выяснилось, что по-настоящему, взаправду ЭТО выглядит совсем по-другому.
Это пепел и пыль, и ничего не видно, и все кричат, и никто не знает толком, что делать. Жизнь прорвалась в пространство «внутреннего благополучия», в мир игрушечных страшилок, и ее постарались поскорее позабыть во имя «комфорта публики».
Все поняли, как выглядит настоящая беда, но голимым реализмом решили не баловаться. Разве что в двух-трех молодежных фильмах о захвате Нью-Йорка какими-то неразъясненными монстрами: камера трясется, актеры мечутся в дыму (да и то картины сняты больше в стиле «Догмы», чем в эстетике «жизненной правды»).
Так что в Голливуде не стало больше жизни. А вот в юбилейных торжествах, которые вот-вот пройдут в Нью-Йорке, можно найти много голливудского. Ведь в чем пафос всякого фильма-катастрофы? Америку могут пошатнуть только космические стихийные силы. Но и тут в самый тяжелый миг блещет луч надежды, и маленькие люди, несгибаемые слабаки, сопляки-герои обживают мировое крушение и восстанавливают на оставшемся незатопленном или прочими способами не загубленном клочке родной земли прежний порядок. И вот Америка (даже через десять лет) обживает свое настоящее горе именно с таким почти кинематографическим пафосом. Злодеи (помимо Бен Ладена) все еще не персонифицированы в массовом сознании, все еще невозможно публике представить, что это была сколько-нибудь локальная «гамбургская ячейка». Нет, это стихия зла, всемирное зло разрушило Всемирный торговый центр добра, а маленькие герои — полицейские, пожарные, ликвидаторы, солдаты, воюющие в Афганистане и Ираке, — восстановили прежний порядок и мир.
Жаль, они не могут восстановить и наш мир, общемировое «внутреннее благополучие». Десять лет страха как начались, так никогда и не кончатся.
Главные страхи этого года — широко обсуждаемый крах самой идеи европейского мультикультурализма. Один Брейвик чего стоит. А за несколько дней до известных английских событий я посмотрела чудесный документальный фильм о британских стариках, которые живут на социальное пособие в социальных квартирах и потому не имеют возможности выехать из своего квартала, ставшего вдруг абсолютно этническим. Один из героев фильма, глядя на оживленную улицу своего детства, забитую веселыми красивыми женщинами в хиджабах, говорил: «Однажды я подошел к окну, и мне показалось, что, пока я спал, меня перенесли в другую страну. Для полноты картины не хватает только минарета и старого ослика. А потом я подумал, что за минаретом дело не станет, а осел — это как раз я, раз так долго не понимал, к чему все идет». Но вы не думайте, что фильм жесткий, нет, он мягкий и печальный. Он скорее о старении, о прожитой жизни, о невозможности приспособиться к меняющемуся миру. Не ставится вопрос: а должен ли мир меняться именно таким образом? К чему — раз все случилось именно так, как случилось, значит, так тому и быть. Другого пути у честного европейца все равно не было.
Потом Лондон немного потрясло, и в британских СМИ осторожно цитировалась шутка американского комика Трейси Моргана, который будто бы заявил, что в Англии была война Алой и Белой розы, а теперь будет война черной и белой задницы. И судя по тому, что уже пятый год подряд самое популярное в английских роддомах имя для мальчика Мухаммед, результат войны заранее известен. Что ж, Трейси многое можно — он из Бронкса, он неполиткорректный.
Сама же Англия решила посмотреть на случившееся несколько под другим углом: это же не терроризм, это внутреннее дело, экономическое дело. Бунтуют не иммигранты, а их дети, и понятно почему: революции делают не голодные, а сытые, которых три дня не покормили. Все дело в безработице, и даже так — в бездеятельной жизни. В бессмысленности жизни. У детей иммигрантов нет родительского опыта «интенсивной жизненной драмы», нет и оправдания: вырвался, нашел лучшую долю. А что есть? Чужие цели, чужая общественная жизнь, чужие стратегии повседневности, чужая модель успеха. А все ручное производство, вся доступная работа давно переехала в Китай. Делать нечего — только бунтовать.
Разумный взгляд на вопрос. У Америки плавильный котел наций, и внешний враг — стихия зла. В Европе мультикультурализм и стихия повседневности, которую так или иначе надо принимать. А что у нас? У нас, к счастью, жизнь еще довольно тяжела, до сытых бунтов дело не доходит. Мы даже толком не обговорили, чего имеет смысл больше бояться — «возвратного» терроризма по Брейвику или взрывов в метро и аэропортах, Манежки или «прямого террористического вызова». Ясно только одно: чтобы спокойно прожить — это никак. Так что давайте не будем кочевряжиться. И уж любезна вам Америка или не любезна — отметим вместе с ней десятилетие мирового страха.
- Контекст