Чебурашка еще ищет друзей, а Эдуард Успенский давно нашел
Чтобы придумать Чебурашку и Простоквашино, Эдуарду Успенскому сначала потребовалось получить диплом авиаинженера, а потом походить в писателях-юмористах. Одними из главных ценителей его таланта были советские цензоры — к юмористу Успенскому они относились так серьезно, что мало каким его произведениям удавалось прорваться к читателю. Об отношениях с цензурой, коллегами, крокодилом Геной и котом Матроскиным Эдуард Успенский готовит сейчас книгу воспоминаний. А фрагменты ее публикует в «МН».
Каша с Чуковским
Осенью 1965 года (а может быть, это был 1966-й или 1967-й) издательство «Малыш» пригласило меня и еще нескольких молодых писателей на праздник к Корнею Чуковскому.
Обычно в начале сентября Корней Иванович собирал у себя на даче малышей из соседних школ и устраивал для них представление.
Помнится, что я приехал на своем стареньком «Москвиче». Остальные участники встречи, среди них Игорь Мазнин, Эмма Мошковская, Леня Яхнин и другие, прибыли на машине издательства «Малыш».
На большой поляне поставили много скамеек, на которых сидели ребята. Корней Иванович с большой твердой палкой расхаживал перед детьми. Он говорил таким нарочитым дедморозовским голосом:
— Дорогие ребята! К вам приехали в гости детские писатели. Сейчас много стало детских писателей!
Замечательная поэтесса Эмма Мошковская незаметно записывала каждое слово Чуковского. Потому что Чуковский был патриарх, и патриарх не только по возрасту, но и по заслугам и по совести.
И она писала: «Сейчас много стало детских писателей…»
А Чуковский все время косил на нее глазом — что это она там делает. Он продолжал:
— Детские писатели будут вам читать свои стихи. Сейчас много развелось детских стихов. Очень много. А я знаю — вы любите сказки.
Эмма все записывала прямо на глазах.
Потом Корней Иванович прочел свое «Чудо-дерево» и сказал:
— А что? Чудесное стихотворение. И что они, дураки, в нем находили?
Они — это много десятилетий преследовавшая его идеология и сестра ее цензура в лице лучших идиотов Страны Советов.
Я сам читал в каких-то статьях, что это стихотворение воспитывает тунеядцев, приучает детей думать, что ботинки растут на дереве.
После такого его вступления я понял, что ни за что не буду здесь читать стихотворения, а придумаю какую-нибудь эстрадную штучку.
Настала очередь Эммы Мошковской. Она с большой робостью прочитала несколько маленьких стихотворений, а потом заявила:
— А сейчас я прочитаю новое стихотворение, посвященное Корнею Ивановичу.
— Интересно, интересно, — говорит дедморозовским голосом Корней Чуковский, — что же это вы мне посвящаете. Давайте послушаем, ребята.
Эмма начала читать примерно такое стихотворение: «Пришел ко мне петух, ничего не сообщил, а болтал за двух. Пришел ко мне индюк, принес сплетен сундук, ничего не сказал, а два часа склевал. Пришла ко мне свинья узнать, как себя чувствую я. Ничего не узнала, два часа сжевала». И так далее. Я сейчас просто вспоминаю идею стихотворения и с ходу что-то сочиняю, а на самом деле стихотворение было очень чисто написано.
Тут Чуковский оживился:
— А объясните, пожалуйста, почему это стихотворение посвящается мне?
— Ну как же, Корней Иванович. Вот мы к вам пришли, отнимаем у вас время, не даем работать. Мешаем.
— Нет-нет-нет, — сказал Чуковский голосом Деда Мороза, то есть на всю округу. — Вы мне не мешаете. Наоборот, у меня сегодня праздник. Ко мне пришли ребята, ко мне пришли детские писатели. Сейчас много стало детских писателей. Посвятите это Щипачеву.
Тут подошла моя очередь выступать. У меня уже появился прием для выступления на детских концертах — сказка с залом. Я начинал рассказывать какую-то историю, а дети мне подсказывали. Я говорю:
— Давайте, ребята, мы вместе с вами сочиним сказку. Хотите?
— Хотим! Хотим!
— Точно хотите?
— Точно! Очень точно.
— Ну поехали. Про что будем сказку сочинять — про город или про деревню?
— Про деревню.
— Отлично. В одной деревне жили-были… кто?
— Старик со своею старухой.
— Ладно-ладно, — киваю. — Что делал старик?
— Старик ловил неводом рыбу…
— Ну да, в лесу. А старуха пряла свою пряжу. Пошел однажды старик в лес. А там на болоте жила…
— Баба-яга.
— Страшная?
— Очень страшная.
— А почему страшная?
— Может съесть.
— Ага, значит, она была сильная, спортивная, тренированная. С хорошим аппетитом. Вставала она утром рано, делала…
— Зарядку.
— Точно. С гирями, гантелями. Бегала стометровку и шла в лес. И вот однажды она встретила нашего старика и говорит… Что она говорит?
— Сейчас я тебя съем.
— А старик отвечает: «Не ешь меня, Баба-яга. Я принесу тебе взамен себя что-нибудь съедобное. Я принесу тебе…»
И тут к моему удивлению дети закричали:
— Свою старуху!
Все просто грохнули, и Корней Иванович тоже. Я говорю:
— Что это вы, ребята, такие кровожадные? Может быть, принесем ей что-нибудь другое? Что любят пожилые женщины?
— Кашу.
Тут Корней Иванович остановил меня и спросил:
— Кто умеет варить кашу?
Вышла маленькая девочка:
— Я умею.
— Так, — говорит Чуковский, — скажи-ка ты мне, что нужно для того, чтобы сварить кашу?
Все стали кричать:
— Крупа!
— Нет, — говорит Чуковский.
— Соль!
— Нет!
— Вода!
— Нет. Чтобы сварить кашу, прежде всего нужна кастрюля.
Дальше Корней Иванович с маленькой девочкой сварили кашу, и я благополучно закончил сказку.
Чуковский внимательно посмотрел на меня и так в сторону говорит:
— И как это он не боится.
Потом я прочитал свое новое стихотворение «Академик Иванов». Мне показалось, оно понравилось Чуковскому.
Он предложил мне приехать к нему в гости с моими книгами.
А какие там книги — тоненькие, дохленькие и всего несколько штук.
Я сказал:
— Корней Иванович, я знаю, что мой учитель Борис Заходер должен к вам скоро приехать. Можно я приеду вместе с ним?
— Конечно, можно, конечно, приезжайте.
А провожая нас к машине, сказал:
— Хорошие у вас стихи. Хорошие у вас стихи. Хороший писатель Борис Заходер.
А Заходер меня с собой к Чуковскому не взял.
— Нечего вам там делать, Эдик. У нас будут свои серьезные разговоры. Вы до них еще не доросли.
Колхоз по-фински
Однажды осенью мне позвонили из Дома дружбы между народами. Была такая организация в Москве, которая имитировала открытость нашего общества перед Западом. Она устраивала поездки, конференции и другую всяческую дружбу.
И они (кажется, это была кагэбэшница — переводчица Ольга Морозова) сообщили мне, что в Доме дружбы состоится встреча с финскими писателями. И что меня приглашают на эту встречу.
Спрашиваю:
— Кто из русских писателей будет присутствовать на этой встрече?
— Агния Барто, Ирина Токмакова, Роман Сеф и многие другие.
Говорю:
— Там собирается много серьезных людей, мне там делать нечего.
— Но финские писатели хотят встретиться именно с вами.
— Если хотят именно со мной, пусть приезжают ко мне.
Звонившие со скрипом согласились, и вечером ко мне приехала небольшая делегация — детская писательница Камила Миквич и взрослый писатель Ханну Мяккеля. Он еще был главным редактором издательства «Отава». А «Отава» к тому времени выпустила «Дядю Федора», который покорил Финляндию.
Ханну немного говорил по-русски. Он сказал мне, что уже больше года пытается со мной связаться. А наши писательские чиновники каждый раз говорят ему, что я в командировке, заболел, уехал в Дом творчества. И что в последний раз он вписал в цель путешествия три пункта: Москва, Тбилиси, Успенский.
А Ханну был видным человеком в Обществе советско-финской дружбы, поэтому его и привели ко мне.
Говорю ему:
— Ханну, если тебе скажут, что я заболел, умер, пишу «Анну Каренину», не верь. И постоянно шли письма в иностранный отдел Союза писателей: «Мы ждем Успенского», «о его приезде написали газеты», «его выступления ждут в трех школах и на телевидении».
И Ханну в конце концов вытащил меня в Финляндию.
***
Я перевел с подстрочника книгу Ханну «Дядюшка Ау». Переводить было трудно, потому что финны больше любят монологи, чем диалоги.
Конечно, я добавил какие-то ситуации от себя. Монолог дядюшки перевел в диалог. Книжка, по моим понятиям, получилась очень смешная. Ее постоянно издают и переиздают с разными рисунками.
Когда Ханну прочитал русский перевод, он сказал:
— Я тебя убью. Это не моя книга.
Но когда ее прочитал мой финский переводчик Марти Анхава, он пришел в восторг и заметил:
— Надо ее обратно переводить на финский.
***
Ханну ездил ко мне, я к Ханну. Вот одна зарисовка тех времен.
Уже три дня я живу у Ханну в его имении (небольшой деревянный дом в два этажа, баня-сауна, своя тайга и километра два собственной речки). Рядом проживает фермер Олави.
У фермера примерно такой же дом и несколько огромных сараев. Я все время пристаю к Ханну:
— Давай сходим к Олави. Давай сходим к Олави.
— Зачем?
— Хочу узнать, как живут финские фермеры. Чем их жизнь отличается от колхозной.
— Но я с ним совсем не знаком, — упирается Ханну. — У нас так не принято.
— А ты скажи, что русский писатель просит познакомить его с фермой.
Ханну нехотя соглашается. Он звонит по телефону в соседний дом, и мы отправляемся.
На ферме все для меня удивительно. Отец и сын вдвоем обрабатывают огромные поля размером с небольшой подмосковный колхоз. У них около десяти разных машин, и они моментально пересаживаются с трактора на сенокосилку.
Сойдя с сенокосилки, включают доильный аппарат на шестнадцать коров. У нас бы всем этим занималось человек пятьдесят колхозников.
Я все осматриваю, трогаю руками и спрашиваю:
— Кто кормит кошек в коровнике?
— Никто.
— Кто распрессовывает сено?
— Сами коровы.
— Почему в эту колоду вбита сотня гвоздей?
— Ребенок развлекается.
Потом мы пьем кофе, а я рассматриваю печь, книги, пианино. Наконец мы уходим. Впечатлений у меня масса.
А Ханну говорит:
— Эту, за сегодняшний день я узнал больше о своих соседях, чем за все предыдущие пять лет.
***
Через год я приезжаю к Ханну и снова прошу:
— Давай сходим к Олави. Я хочу узнать, что у него изменилось.
— Нельзя, — отвечает Ханну.
— Почему?
— Нельзя так часто беспокоить человека.
Тост за Брежнева
В один из брежневско-андроповских дней я оказался на семинаре авторов «Фитиля» в Доме творчества кинематографистов в Болшево.
Семинар как семинар. Михаил Жванецкий, Аркадий Арканов, Григорий Горин, Аркадий Хайт, Александр Курляндский, Анатолий Гребнев, Герман Дробиз и много-много других писателей со всех концов СССР. На прощальном банкете Хайт сказал:
— Здесь собрались представители всех республик. Но почему-то одной национальности.
Семинар был очень интересным. И потому, что собрались люди, которые давно не виделись, только читали рассказы друг друга в журналах. И потому, что показывали комедии и юмористические короткометражки со всего света. До сих пор не могу забыть двухсерийный фильм «Мир ночью» с яркими сочными эпизодами из жизни кабаре разных стран.
Приезжали разные специалисты, читали лекции по экономике, политике, готовили кинообозрения.
И вот под конец приехал заместитель генерального прокурора Маляров. Не помню его инициалы.
Маляров скучным барским голосом открывал нам жгучие тайны идеологической борьбы:
— Вам как работникам идеологического фронта я могу сказать, что молодежь меняется в худшую сторону. Появились юноши с длинными волосами. Вот недавно в Екатеринбурге два молодых человека открыли канализационный люк и стали там жить в знак протеста. Один из них сын секретаря горкома партии.
И так далее. Эти его откровения быстро наскучили, и юмористы стали задавать ему разные осторожные вопросы. Жгучих вопросов о Солженицыне и тому подобных задавать не полагалось.
Кинодраматург Анатолий Гребнев спросил:
— А какова судьба семьи Будрайтис?
Это была семья латышей, угнавшая самолет с пассажирами в Турцию. Во время захвата самолета они убили стюардессу.
Маляров ответил:
— Сейчас решается вопрос, в каком небе было совершено преступление. Если в нашем — судить будет их наш суд. Если в турецком — их будет судить Турция. Но у меня есть глубокое убеждение, что их нам выдадут.
Говорил он это каким-то высокомерным скучающим тоном и меня разозлил. Я спросил с места:
— А не кажется вам, что это преступление было спровоцировано другим, не буду говорить преступлением — скажу нарушением.
— Что вы имеете в виду?!
Это был почти окрик. И после него требовалось или стушеваться и забыть о вопросе, или идти на обострение. Я пошел на обострение:
— Наша страна подписала Декларацию прав человека. По этой декларации человек может проживать где ему хочется. И если кто-то нарушает права человека, не давая ему возможности переехать в другую страну, человек вправе взять в руки оружие, чтобы отстоять свои права.
Маляров взорвался:
— Я не буду отвечать на такие вопросы!
Причем было видно, что он очень зол.
И тут я нашелся. Я сказал фразу, которой горжусь до сих пор:
— Значит, мне лучше разговаривать не с вами, а с Би-би-си?
Последовала долгая пауза. Действительно, если Маляров не хочет отвечать на мой вопрос, он толкает меня в лапы западной пропаганды. Он очень долго молчал, потом мрачно произнес:
— Хорошо, я отвечу.
Дальше он сказал, что Всемирная декларация прав человека действительно подписана нашим правительством, но как закон внутри страны не введена.
— А если кто хочет уезжать, пускай уезжает. Мы сейчас всех выпускаем. И вы об этом знаете, если слушаете Би-би-си.
Очевидно, он решил, что я еврей. Потому что тогда действительно евреев с трудом, но выпускали.
Как только Маляров сел в свою машину и отчалил, ко мне прибежал взбешенный Столбов:
— Если ты еще будешь задавать такие вопросы, я выгоню тебя с семинара к е… матери!
Я зло ответил:
— А если мне ставятся такие условия, я сам отсюда уеду к е… матери.
Дальше среди писателей начались разговоры: вот Эдик дурачок, разве можно задавать такие вопросы. Это бравада с его стороны. Зря он нарывается.
Как мне стало известно потом, Михаил Жванецкий сказал:
— А он прав. Пусть они знают, что мы об этом знаем. А то они так и думают, что мы лопухи и верим только им.
Сейчас это кажется пустяком, но тогда было другое время.
С семинара я поехал прямо к Борису Заходеру. Он жил рядом в бывшем охотничьем доме при имении Станиславского (в советское время совхоз чего-то Ильича). Когда я ему рассказал ситуацию, он возмутился:
— Зачем вы, Эдик, сюда пришли? Вы же их сюда наведете!
Очевидно, Борис Владимирович думал, что комитетчики буквально идут за мной следом. И прямо у него на пороге будут брать. Да, такое было время тогда, и такие были люди, этим временем изуродованные.
Что было дальше на этом семинаре, я помню нетвердо, так что о дальнейшем буду говорить со слов Юрия Энтина.
Он рассказал однажды в телевизионной передаче, что в последний день семинара, когда был банкет, я все-таки приехал на семинар.
И ко всеобщей неожиданности предложил тост за лучшего друга советской мультипликации Леонида Ильича Брежнева.
Все растерялись, не понимая, то ли это подобострастный тост, то ли издевка. А я стал ходить и говорить:
— Кто не выпьет, того я запишу в книжечку.
Тогда участники семинара поняли: это издевка. И никто за лучшего друга пить не стал.
