Контекст
«Совмещать в одном музейном пространстве память о жертвах и насильниках пока плохо получается. Проще дается замена идеологий — серпы с молотами и цитаты классиков марксизма-ленинизма уступают место крестам, колоколам, куполам... Проблема в том, что прошлое только тогда может стать реальным капиталом, когда оно освоено, то есть пропущено через сложную систему культурных фильтров, оценено и изучено». Такова одна из главных мыслей опубликованной в «МН» статьи Алены Солнцевой «Во всю Ивановскую» (№51 от 10 июня). Свой взгляд на проблему исторической памяти — у поэта и публициста Татьяны ЩЕРБИНЫ, посетившей те же музеи в Иванове.
Тревога, гложущая, взрывающаяся там и сям, бродит по миру. Искрит и Россия, как век назад: диалог снова отвергнут, несогласных друг с другом в соцсетях обещают скоро расстрелять, несогласных на улице вяжет охранка — все как встарь. Подавление–революция–подавление — матрица простейших российских решений. И вот я попала в пространство, где взаимосвязь событий наглядна, и как надо править, чтоб не исправлять, кажется совершенно понятным. Это музейный комплекс в Иванове, семь разных музеев, скучно поименованных историко-краеведческими.
В Музее ивановского ситца оказывается, что текстильные фабриканты — богатейшие люди XIX века — были крепостными. Все просто: феодалом, владельцем села Иваново, был граф Шереметев, ему платили оброк (по-нашему взятки), чтоб отлучиться, фабрикантам (по-нашему миллиардерам) надо было получить разрешение — куда, на сколько и зачем. Когда они захотели выкупиться, Шереметев поначалу воспринял это в штыки (неповиновение же). Первопроходец фабрикант Грачев заплатил Шереметеву 135 тыс. руб. — астрономическая сумма — и подал ходатайство на вступление в гильдию купцов. А вот тут Шереметев (представитель олигархической власти), входивший, само собой, в синклит принимающих решения, и перекрыл ему кислород — прошение не подписал. То был 1795 год, до отмены крепостного права еще очень далеко, тем не менее текстильщики последовали примеру Грачева и стали выкупаться один за другим. Шереметев получил с них в общей сложности миллион рублей (тогда немыслимая сумма), а текстильщики основали по другую сторону реки Уводь Вознесенский посад — первый очаг капитализма и индустриализации в России.
Как жили рабочие, как проходили стачки и первое заседание рабочих депутатов — обо всем этом рассказывает Музей первого Совета. Люди в Иваново-Вознесенске трудились вполне сознательные и требовали минимального: восьмичасовой рабочий день, отмена детского труда, свобода слова и собраний, зарплата минимум 20 руб. в месяц — всего 26 требований. Они не хотели революции, просто в 14 лет уже выпадали все зубы — едкий дым фабрик разрушал ткани. В Музее Фурманова (сподвижника Чапаева и автора книги о нем) читаю дневниковую запись 1917 года: «Народ перестрадался, у него терпение порвалось, как давно рыдавшая струна. Он как пушечный шар мчится по склону горы, и куда его вынесет тайная сила — в бездну или на горный хребет, кто нам скажет?» Вынесло, как мы знаем, и туда, и туда. В бездну больше.
«Икона деревянная, изображающая нерукотворный образ Господень. Уничтожить. Тарелочка фарфоровая французского завода с изображением в красках сцен из жизни Наполеона. Уничтожить» — это из акта 1929 года. Ленинцы-сталинцы уничтожили бы вообще все, что было до них. В Москве и Петрограде еще были заступники, Иваново спасло от полного разграбления то, что там жил фабрикант Дмитрий Бурылин. Собравший такую гигантскую коллекцию, что сколько ни сдавали ее экспонаты в металлолом (в 1928 году, например, сдали больше трех тонн), все равно оставалось бесконечно много.
Бурылин — великий коллекционер, именем которого назван весь музейный комплекс, — свозил в ивановскую копилку мировую историю. От древнеегипетских статуэток до расшитого тысячью брильянтов костюма бухарского эмира, древних монет и бумажных денег якобинцев. Библии на всех языках мира, инкунабулы, малахитовый письменный прибор — такой же, как в президентском кабинете в Кремле, масонская коллекция (она теперь в Эрмитаже), восточные раритеты, составившие основу коллекции Музея Востока. Древнее оружие и единственные в мире часы, которые показывают время всех часовых поясов мира, астрономическое и хронологическое, все летосчисления, Зодиак — все, что касается хронологии. Часы эти заказал герцог Альба, но не хватило денег, а Александр Третий уже было купил, да умер — Бурылин хотел собрать в России все образцы истории человечества, и ему это удалось. Семью держал впроголодь, все доходы пускал на пополнение коллекции, завещал ее городу и очень боялся, что большевики разграбят и уничтожат. В 1914 году построил Музей промышленности и искусства. Небольшая часть его коллекции снова там, остальное в запасниках — не хватает места. Просили особняк, принадлежавший сыну Бурылина, — не отдают, там ЗАГС. Сам музей — государственный, потому нищий, если бы не выигрывал гранты программы «Меняющийся музей в меняющемся мире» фонда Владимира Потанина, загнулся бы.
Здесь, в ивановских музеях, видно, как надолго застрял в России феодализм. Как отучили людей от всяческой активности рабство — с одной стороны, неудовлетворительный результат революции — с другой, государственное небрежение культурой и человеческой жизнью — с третьей. Иваново снова в авангарде — здесь сводят историю воедино, даже откопали культурный слой 4 тысячелетия до н.э. с масками шаманов и янтарем. Здесь не вычеркивают ни империю, ни советы, ни старообрядцев (коими были все местные фабриканты), ни Троцкого, подбиравшего себе украшение интерьеров из бурылинской коллекции, и директор музейного комплекса Наталья Кублановская продолжает бороться за то, чтоб 99,2% сокровищ, пылящихся в запасниках, увидели свет. Сейчас одно из двух: либо российская история станет общим «музеем», а не полем боя манипулятивных версий, с экспонатами всех ее наследственных болезней. Либо градус нетерпимости, приближающийся к точке кипения, снова взорвет котел, и новый Фурманов опять будет гадать, «куда вынесет тайная сила». Тут было Михаил Прохоров возник в качестве буфера — и снова впечатление, что «крепостной фабрикант». А все тезисы появившегося на днях манифеста «Правого дела» опрокидываются одной фразой: «Мы вернулись в прошлое, к ситуации начала ХХ века».
- Контекст