«Мое ощущение жизни началось только в Вагановской школе»

Вишнева

Диана Вишнева

С примой Мариинского театра Дианой Вишневой для «Московских новостей» поговорил журналист Василий Арканов.
 

С примой Мариинского театра Дианой Вишневой для «Московских новостей» поговорил журналист Василий Арканов.

— Когда мы созванивались, мне показалось, что вы не очень охотно согласились на встречу. Не любите давать интервью?

— Нет, не в этом дело! Просто, знаете, мне всегда важно, чтобы текст в точности отражал то, что я хочу донести. Вот и борюсь с неточностями, довожу журналистов своей дотошностью. Зачем что-то выдумывать?

— Я тоже ничего не буду выдумывать и обрисую читателям обстановку. Мы встречаемся в центре Нью-Йорка, в кафе гостиницы «Эмпайр-отель». Через дорогу от нас Линкольн-центр, где вы только что завершили свой восьмой сезон как приглашенная звезда American Ballet Theatre. Завтра у вас съемка для журнала Vogue с легендарным фотографом Патриком Демаршелье, а послезавтра — вылет в Питер, где состоится ваш бенефис по случаю 15-летия работы в Мариинке. Вы заказали бокал белого вина, но даже не пригубили.

— Пока все точно.

— Давно у вас роман с Нью-Йорком?

— Тринадцать лет. Правда удивительный город? Когда я впервые сюда попала, не было еще тех возможностей, какие сейчас есть у молодых исполнителей: участвовать в гала, разъезжать по миру в качестве приглашенных звезд. Поэтому, хоть меня сразу заметили и критики, и профессионалы, я совершенно не представляла, что буду когда-нибудь здесь работать. Но потом какие-то встречи, партнеры, репертуар — и ты вдруг понимаешь, что мир не ограничивается стенами Мариинки. А в АВТ, оказывается, с самого начала хотели заполучить меня в качестве постоянной солистки. Правда, сама я узнала об этом не так давно.

— Как вы могли не знать?

— Разговоры шли через агентов, менеджеров. Я же тогда не говорила по-английски. И когда мой менеджер сказал директору Мариинского театра, что АВТ хочет предложить мне контракт в Нью-Йорке, так получилось, что до меня эта информация не дошла. Не знаю, что бы я в тот момент решила. Но думаю, все равно осталась бы в Мариинке. Там был такой подъем, такая удивительная атмосфера, такая востребованность — было бы обидно все это упустить.

— Сейчас не так?

— Понимаете, я уже на том этапе, когда репертуара одного театра мало или недостаточно. Я всегда мечтала танцевать в таких постановках, как «Евгений Онегин» в постановке Джона Кранко, «Дама с камелиями» Джона Ноймайера, «Кольцо вокруг кольца» Мориса Бежара. Вот в следующем году планирую станцевать Татьяну в «Онегине». Я всегда мечтала об этом балете.

— А вообще многое из того, о чем в детстве мечталось, сбылось?

— Трудно сказать. Дело в том, что я никогда не мечтала праздно. Все мои мечты с самого раннего возраста заведомо определялись целью. Передо мной ставили задачи — и я к ним шла. Чаще всего задачи казались невыполнимыми, но я каким-то образом их выполняла. Еще студенткой Вагановского училища выиграла конкурс. Еще студенткой станцевала в театре спектакль «Дон Кихот», хотя его обычно танцуют только зрелые, опытные балерины, поскольку он достаточно силовой. Кому-то, естественно, это не понравилось, но, по счастью, рядом оказались люди, которым я верила безоговорочно.

— Иногда, наверное, хотелось все бросить?

— Ни разу. Попав в Вагановское училище, я сразу поняла, что это что-то невероятное, что я хочу здесь остаться. Во всем была какая-то магия. Чем сильны мы в России? Тем, что мастерство передается из поколения в поколение, из рук в руки, из ног в ноги. И та школа удивительная — она буквально пропитана историей. От стен, от станков, от лестниц тебе передается эта энергия. Мое ощущение жизни началось только в Вагановской школе. Для меня все началось только там.

— Это можно назвать рано и счастливо найденным призванием.

— О призвании я не думала. Было дикое желание: понять, добиться. И ежедневный изматывающий труд, сверхусилия и самоограничение. Хоть я и маленькая была, но видела свой путь и по нему шла. Так же потом было и с современной хореографией, которой в школе не было. Когда стали появляться первые видеокассеты и я увидела на них работы западных хореографов, у меня был настоящий шок. Я подумала: «Вот как надо! Вот куда надо!» Было бешеное желание: впитать другую эстетику, освоить новую технику, на ходу запрыгнуть в этот проносящийся мимо поезд.

— Чем же вас так поразила современная хореография? Ведь нас вроде бы учили, что классика — это основа основ и вершина вершин.

— Классика — основа основ, я с этим согласна. Самое трудное в театре — танцевать классику. Но постепенно ты набираешь репертуар, ты его совершенствуешь, и возникает вопрос: что дальше? Современная хореография дает возможность еще большего самовыражения для артиста, в еще большей степени раскрывает индивидуальность. И ясно, что найти и по-настоящему раскрыть тебя может только тот хореограф, который будет работать конкретно с тобой. А это может быть только твой современник. Мне очень повезло, что мой приход в Мариинку совпал с появлением там нового репертуара. Стали ставить Баланчина, Макмиллана, Ролана Пети, Ноймайера, Форсайта.

— Но на Запад вас стали поначалу приглашать именно как классическую балерину?

— Здесь классика идет в других, более современных редакциях. Основной материал в принципе такой же, но есть нюансы, детали. Это все приходится добирать, осваивать. В первые годы было очень непривычно — переучиваться всегда тяжело. Я сопротивлялась сначала, спорила, переубеждала. А потом поняла: я у них в гостях — и нечего диктовать свои порядки. Все равно в любую редакцию я привнесу то, чем сильна. Так и получалось. Я стала досконально исполнять те или иные редакции, но используя «наши» руки и спину и, конечно, базу нашей потрясающей школы танца…

— Где вас теплее принимают — в Америке или в России?

— В каждой стране по-разному. В Америке очень благодарный зритель. И очень уважительный. В России танцевать труднее. Я бы сказала, что высочайший уровень нашего театра сформировал и уровень нашего зрителя, потому публика профессиональнее и требовательнее.

— А за прессой вы следите? Вам важно, что о вас пишут?

— И важно, и неважно. Критика, как правило, всегда очень субъективна. Допустим, я посмотрела какой-то спектакль и мне не понравилось. А потом прочла критику — хвалят вовсю. Кто тут прав? Что касается меня, то я доверяю только своим глазам, своим ощущениям, и самый большой критик для себя — я сама. А если кто-то профессионально разбирает спектакль и выделяет именно те моменты, которые и для меня ключевые, я обязательно прислушаюсь. Если бы я была критиком, я бы писала так, чтобы людям захотелось пойти в театр. Это главная цель, мне кажется. Даже когда ругаешь. Придите, посмотрите, составьте свое мнение. Не бывает «запрограммированного» спектакля. Спектакль — живой организм, он все время видоизменяется. Сегодня ты танцуешь так, завтра иначе. Каждый раз как с чистого листа: заново выстраиваешь, заново проживаешь. Ни один критик за этим не угонится.

— Присутствует ли в балете момент соперничества?

— Честно говоря, соперничество — это последнее, о чем я думаю. Если рассуждать обывательски, конечно, во всем есть соперничество. Но оно должно быть разумным и уважительным. Ты не можешь нравиться всем. Но мы прежде всего коллеги, и, главное, каждый вкладывает в то, что делает, максимум силы и души.

— Бенефис в честь вашего 15-летнего юбилея в Мариинке — это ваша инициатива или театра?

— Моя. 15 лет для балерины все-таки большой срок. Десятилетний юбилей я отмечала спектаклем «Жизель», и это было немного формально. А сейчас мне хочется показать что-то совершенно новое — чем я сейчас живу, что мне интересно.

Несколько лет назад я попала на спектакль труппы Марты Грэм и сразу почувствовала, что мне хочется попробовать стилистику этого выдающегося хореографа и выдающейся личности. Я стала думать об этом, «примерять на себя», стала подробнее изучать ее творчество. Она создала такие образы, что это, наверное, можно назвать подлинным воплощением женщины в танце. При этом это очень сильные, технически непростые роли. Молодым исполнителям они, наверное, просто неподвластны. Это должны танцевать зрелые, состоявшиеся танцовщицы. Я сама поначалу понимала, что пока не готова к ним, не доросла. Тут не только хореография, а еще очень сильная актерская составляющая, настоящий пластический театр. И это мне безумно интересно.

Удивительно, что хореография Марты Грэм никогда не показывалась на российской сцене. И я не думала, что у меня так быстро осуществится этот проект. Несколько месяцев назад мы встретились с руководством ее труппы и практически сразу обо всем договорились. На бенефисе я покажу балет «Лабиринт».

Еще должна сказать, что в случае моего бенефиса буквально сошлись звезды — и в прямом, и в переносном смысле. Это редкий случай, что удалось составить такую программу, какую и хотелось, и увидеть тех артистов, которых хотелось. У всех же напряженное расписание, работа в разных частях света. Но ко мне приедут мои любимые партнеры — Владимир Малахов, Дезмонд Ричардсон, Роберто Болле. Я им очень благодарна.

— Я знаю, что осенью вы представите свой новый проект, своего рода продолжение спектакля 2009 года «Красота в движении». Уже можно рассказать подробнее?

— Это не совсем продолжение «Красоты в движении», а скорее результат всех накопленных ролей, проектов и знакомств. В прошлом году я встретилась с канадским хореографом Эдвардом Локком, участвую в его новой постановке, которую, надеюсь, привезем и в Россию. Недавно, в апреле Мариинский театр показал премьеру знаменитого балета «Парк» Анжелена Прельжокажа. Началась работа с танцевальной компанией Марты Грэм. Все это стало предвестьем моего нового проекта, который я назвала «Диалоги» и покажу в следующем сезоне совместно с Мариинским театром. В этом спектакле все будет «впервые». Будет «Лабиринт» Марты Грэм. Впервые в России будет представлена хореография Пола Лайтфута из Нидерландского театра танца. Наконец, специально для меня ставит новую работу Джон Ноймайер.

— Это впечатляет. А возвращаясь к классике — ее просто физически тяжело стало танцевать?

— Всему свое время. Классику я буду стараться танцевать как можно дольше. Но уровень исполнения не должен снижаться. Та физика уходит, но открывается нечто новое, становится преобладающим актерское наполнение роли. И это для меня гораздо более ценно.

— Не грустно от того, что это проходит?

— Нет. Прошло — и незачем цепляться. Перерастаешь какие-то моменты, и уже нормально с этим расстаешься. Спокойно. Тем более когда у тебя есть что делать сейчас и ты знаешь, что будешь делать завтра.

— То есть ранняя балетная пенсия вам явно не грозит?

— Что вы, какая пенсия! У меня практически все расписано на ближайшие пять лет. Мне друзья иногда говорят: «Ну с тобой невозможно, тебя никогда нет». Я говорю: «Так меня и для самой себя нет. Это не потому, что я вас обделяю, — я сама себе не принадлежу». Каждый спектакль — огромная ответственность. Надо привести себя в порядок, отрепетировать, донести до партнера, настроиться. С годами эта ответственность лишь возрастает. От тебя ждут определенного уровня. Ты в постоянном поиске, и тебе не дает покоя ни твой ум, ни твоя душа. После этого, естественно, нужно как-то восстанавливаться, а времени на это нет. Конвейер запущен, идет сезон, идет репертуар. А еще есть реальная жизнь. То с машиной что-то случилось, то еще быт какой-то. Без помощи близких людей я бы, наверное, с этим совсем не справлялась. У меня все посвящено творчеству и сцене.

— От участия в фильме Даррена Аронофски «Черный лебедь» вы тоже из-за отсутствия времени отказались?

— С Аронофски мы не знакомы. Предложение поступило из агентства, которое проводило кастинг. Я спросила, когда пробы. Оказалось, что у нас в это время гастроли в Японии. Я сказала, что хоть это и Голливуд, хоть это и Аронофски, Япония мне не простит и театр тоже.

— Теперь жалеете? Поехали бы на «Оскара»...

— Совершенно не жалею. Тем более что фильм не о балете. Но популяризацию балету он дал — это приятно. К тому же у меня случилось свое счастье в кино. В прошлом году мы познакомились с Рустамом Хамдамовым — нашим питерским художником и режиссером, человеком, который создает совершенно удивительные миры. Он предложил мне сыграть главную роль в фильме «Бриллианты», и в прошлом году уже состоялась премьера на фестивале в Венеции. Поработав с Рустамом, я ничуть не жалею о «Черном лебеде». Те, кто видел «Бриллианты», думаю, наверняка со мной согласятся.

— Если бы у вас была возможность что-либо в жизни поменять, что бы вы поменяли?

— Мне кажется, мне еще рановато об этом думать. Я слишком увлечена своим делом, чтобы досадовать, обижаться или сожалеть. Конечно, у меня не так все розово и безоблачно, было немало препятствий. И все равно всего, чего хотела, добивалась. Тем более что рядом со мной всегда были люди, которые меня понимали и поддерживали.

— В прямом смысле носили на руках.

— Ну на руках нас только на сцене носят. Хотя в жизни это тоже очень приятно.

Эта статья опубликована более чем 72 часа назад, а значит, она недоступна для комментирования.
Более новые материалы вы можете найти на главной странице