«В фейсбуке выросло целое поколение под лозунгом «Царь — плохой!»

— Вы производите впечатление отличного парня: современный, умный, коммуникабельный. Даже прошлое, например работа у Романа Абрамовича, не смущает.

— Работа у Абрамовича и не может смущать. Вокруг него дураков никогда не было. А хороший я парень или нет, это пусть другие решают.

— А вы сами как себя оцениваете?

— Я вообще словам в жизни не верю, я поступкам верю. Так что у ваших читателей есть шанс убедиться, хороший я парень или нет.

— Это вы намекаете на то, чтобы мы сразу перешли к парку Горького?

— Нет, я просто говорю о своей жизненной позиции.

— А вашей карьере больше способствовали слова или дела?

— Очевидно, что в любой работе надо уметь общаться с людьми, находить правильные слова. Но совершать поступки — это важное дело.

— Не совершать поступки — это не менее важное дело, вам не кажется?

— Умение не совершать подлые поступки — это большой талант, если ты живешь не в вакууме.

— Удается?

— Я стараюсь.

— Вы всегда видели себя чиновником?

— Лет 12 назад я даже представить себе этого не мог. А уже спустя два года я работал чиновником на Чукотке. При этом сразу после школы я осознанно пошел учиться в Академию государственной службы. Я считаю, что менеджеры на госслужбе нужны не меньше, чем менеджеры в бизнесе.

— А в чем смысл работы чиновника?

— Мне кажется, что задача любого государства или города — создавать новых людей. И в этом смысле самая главная «отрасль народного хозяйства» — это образование.

— А что со «старыми» людьми делать?

— Человек от слов не меняется. Человек меняется от обстоятельств. И здесь как раз смотрите на пример парка Горького. Пока не было в парке пепельниц и урн, люди все бросали «под себя». Урны поставили, рамку задали, и люди ведут себя иначе.

— Задать рамку десантникам в парке Горького вам все-таки не удалось.

— Ничего страшного с десантниками не случилось. Я, наоборот, считаю, что они ничего не сломали, не побили, и это уже хорошо. Ну разбили несколько арбузов. С кем не бывает.

— В том, что вы делаете, в парке Горького, например, очень четко прослеживается целевая аудитория. Это тот самый креативный класс, который выходит на митинги. Может ли чиновник позволить себе ориентироваться лишь на часть аудитории, как бы хороша она ни была?

— Я и не ориентируюсь. Это вы мне рассказываете, что у меня такой «электорат». Я, напротив, отвечая на вопрос, для кого вы делаете парк Горького, всегда говорю: для людей. И я десантников из парка Горького не выгонял, хотя просили. Я, наоборот, всегда говорю, что нам друг без друга не прожить, что люди — понятие общее. Вот мне некоторые театральные деятели жалуются на старомодные театры, которых быть не должно. А я считаю, что у всех есть своя аудитория. Нам надо как-то друг с другом сближаться. А то у нас все то ультраправые, то ультралевые, а в центре пусто.

— Как пусто? У нас в центре «Единая Россия», в которой вы до сих пор состоите?

— Да, состою.

— И нет ощущения, что пора валить из партии?

— У меня есть один знакомый, современный молодой бизнесмен. И вот он мне пишет sms недавно: «Я тебе советую из Википедии убрать, что ты член «Единой России». Без смайликов пишет. Серьезно. Я спрашиваю: «Почему?» Он отвечает в таком духе, что партии конец, и тебе тоже. Я его спрашиваю, так вы что за это расстреляете меня, что ли. Это же фашизм. Я эту историю рассказываю потому, что у нас порой очень любят мир черно-белыми картинками раскрашивать. И не потому, что люди глупые, а потому, что так удобнее и проще. Но только в том случае, если это не касается тебя лично. Вы же прекрасно знаете, что люди вступают в партии по разным мотивам. И эти мотивы не всегда ужасны и отвратительны. Да, я работал в тот момент чиновником, и было бы странно дистанцироваться от партии власти, от государства. Я не вижу в этом трагедии, и уж тем более подлости, и не собираюсь подчищать свою биографию в интернете.

— Зачем же вы тогда ходите на митинги. Говорят, вы были на Болотной?

— Потому что я хотел увидеть и услышать людей, которые туда пришли. Ведь это люди, которые чем-то недовольны, и они имеют право быть услышанными властью. Да, я не разделяю их позицию в плане радикальных перемен. Я сторонник эволюционного пути и считаю этот путь правильным.

— И какие запросы вы услышали на Болотной?

— В том-то и дело, что я внятных смыслов не услышал. Не услышал единой позиции, каждый говорит о своем. Особенно впечатляют депутаты Госдумы, которые приходят на митинг, чтобы сказать: нас обманули. Обманули? Отдай мандат. Мне категорически не нравится, когда митинг скатывается к обсуждению семьи Путина, его внешнего вида. Когда я это слышу, во мне сразу же включается неприятие к митингующим. Я понимаю, что эти люди завтра начнут так же говорить и обо мне, и друг о друге. А между тем нужна реальная повестка. В этом смысле мне нравится то, что делают «Синие ведерки»: единственная успешная форма социального протеста.

С другой стороны, я понимаю, что люди вышли на митинг, потому что они не хотят уезжать, они хотят работать здесь, в России, они представители нового класса. Это люди, которые хотят менять город и страну. И в том, что происходит, я как раз не вижу ничего страшного. Перемены востребованы обществом. Но само общество четко и внятно сформулировать свои потребности не всегда может.

— А кто может?

— Вот для этого нужны образованные руководители, которые формулируют востребованный обществом вектор движения. Люди могут определять смыслы про свою семью, про себя, а вот государство должно определять более глобальные ценности, такие как, например, свобода. Государство должно создавать институты, инфраструктуру для нового образа мышления. Это не быстрый путь, но и не такой долгий, как может показаться. В наше информационное время все развивается очень быстро.

— Этот путь, он ценностный или технологический?

— Деньги вообще ничего не значат на этом пути. Это ценностный путь, конечно. Когда появляются люди с новыми ценностями, все сокрушительно меняется. Есть директор парка Горького — Ольга Захарова, которая была у меня исполнительным директором. До этого она была исполнительным директором радиостанции «Серебряный дождь», телеканала «Дождь». Она прогрессивная девушка, очень профессиональная. Можете представить, что кто-то ей позвонит и скажет, что она должна собрать коллектив и проголосовать за «Единую Россию»? Это я к тому, что новые люди формируют новую повестку дня. Я не представляю, чтобы Кириллу Серебренникову могли позвонить. Таких новых людей должно быть много, и они должны быть в системе координат государства. А митинги — они не эффективны. Это как страна гриппом болеет. Только у нас страна такая, что у нас от гриппа умереть можно.

— Вы рассматриваете для себя возможность уехать из России?

— Я уезжать не хочу и никуда отсюда не уеду. Я буду здесь работать. Я все время это слышу: вот, мол, уедем в Берлин. Да уезжайте! Оттуда кто-нибудь приедет. Надо работать. Р-а-б-о-т-а-ть. Каждому из нас. В фейсбуке выросло целое поколение под лозунгом «Царь — плохой!». А вы сами раздвигайте пространство. Делайте что-нибудь сами. Парк Горького — это я сделал. Если хотите, я за них раздвинул это пространство. Собянин это сделал за них. С этим поколением фейсбука мы ведем риторику: «А вот в 90-х было так». А они не помнят, как было в 90-е. Им надо знать, что будет в ближайшие шесть лет. А я им говорю: нам нужно хорошее образование, хорошее воспитание и культура. Это вещи, которые будут цениться и через шесть, и через сто лет. Я вам откровенно скажу, я вот таким умным стал после развода. После развода мужчина, говорят, становится лучшим отцом. Я объективно стал задумываться о детях: какие им я ценности должен передать, какие ориентиры в жизни.

— У вас есть политические амбиции?

— Что значит политические амбиции? Стремлюсь ли я к тому, чтобы мне доверяло все большее число граждан по результатам того, что я делаю? Да, конечно. Но если вы спрашиваете меня о том, готов ли я создавать партию, баллотироваться в президенты и так далее, то я боюсь, что мне просто не хватит терпения договариваться с остальными участниками процесса. Настоящий политик должен уметь всех слушать. Это большой талант. Я не уверен, что смогу.

— На вашей нынешней должности этот талант более чем востребован.

— Это другое. Здесь я понимаю объем задачи и как ее можно решить.

— И какие они, задачи и решения?

— В моем понимании, Москва — это столица русской цивилизации. Соответственно, Москва — это тот город, который формулирует смыслы как для внутреннего потребления, так и для Европы. В культуре уж точно. И это надо не только сохранить, но и приумножить. Сделать это актуальным в широком смысле этого слова. Это воздух, городу нужно больше воздуха. Воздух — это культура.

— Какие уникальные смыслы может нести Москва?

— Их мы как раз ищем. Сейчас есть один смысл: Москва — город про деньги. Здесь люди работают и зарабатывают. Работают много. Моя задача — сформулировать другие ценности. Главная идея — все должно быть для всех. Это про идею общественного городского пространства.

— Кому принадлежит идея сделать парк на месте гостиницы «Россия»?

— Сергей Семенович Собянин предложил эту идею Владимиру Владимировичу Путину.

— Какова должна быть идеология этого парка?

— Это неправильный подход. Это подход Юрия Михайловича Лужкова. Об этом надо спрашивать людей и консультантов. Вот вы меня спрашиваете, какие должны быть смыслы. Я же не Никита Сергеевич Михалков, чтобы говорить про смыслы.

— Почему у нас очереди в театры и на выставки?

— Я принимаю эту претензию. Это значит, что я пока делаю свою работу не очень хорошо. Я сузил ваш культурный выбор. А надо сделать так, что, если вы не успеваете в Пушкинский, у вас есть в запасе выставка на Солянке или на «Винзаводе». Предложение надо растянуть и превратить Москву в город без центра. Не должно быть главной выставки и главного театра.

— А что делать с такими театрами, как Театр Куклачева. Мне в страшных снах снится, что там кошек мучают. Не кажется ли вам, что это варварство какое-то, а не театр?

— Во-первых, этот театр мы сейчас реставрируем. Во-вторых, и это главное, кошек там не мучают. На второй день после того, как я стал работать в новой должности, я познакомился с Куклачевым. Он кошек дрессирует и не обижает. Кроме того, у этого театра 100-процентная заполняемость. Туда ходят родители с детьми толпами. В том числе и потому, что им некуда больше ходить, они «обокрадены» культурой. И наша задача предложить им альтернативу и информацию. Я против того, чтобы просто взять и закрыть. Театр будет невостребован тогда, когда изменится зритель.

— Для вас есть какой-то показатель правильного соотношения классического и авангардного искусства?

— Вообще нет такого. Есть актуальное искусство. Единственный показатель, ходят люди или нет.

— Вы как-то сказали, что не можете бегать по музеям, театрам и выставкам и раздавать распоряжения на местах. Все будет зависеть от конкретного руководителя объекта культуры.

— Да, но все равно мы должны создать единую систему оценки качества.

— Да, но я подозреваю, что 80% нынешних руководителей объектов культуры имеют отличную от вашей систему ценностей.

— Их меньше, примерно половина. Эти люди имеют другую точку зрения на процесс. Не потому, что они плохие, а потому, что они делали свою работу, ориентируясь на те показатели, которые поставили сами себе. Теперь у нас есть единая городская культурная политика. Раньше ее не было, а теперь она появилась. Собянин глубоко эту тему понимает.

Теперь, когда мы сформировали критерии оценки этой деятельности, мы доведем ее до руководителей на местах. И они могут эти критерии выполнять. И дальше выбор человека, может он их выполнить или он уйдет. А так как он городской служащий, то он уйдет, если не справится.

Музейный работник — это научный человек. Он плохо понимает в сервисе, в других каких-то деталях. Он музейный человек. Поэтому моя задача дать ему зама по сервису, зама по юридическим делам.

Вот была тяжелейшая неделя, когда сделали свободный вход в музеи. У кого-то гардеробы не справляются, у кого-то что-то другое. Руководители стали понимать, что у них не так. Они теперь будут готовиться на следующий год.

Мы, когда каток открывали в парке Горького, тоже не понимали, что у нас будут очереди по 60 человек. Мэр приезжал, спрашивал, как у тебя тут такие очереди? Ну мы же сами не ожидали такого наплыва.

Дайте небольшой срок, все сориентируются.

— Как вы относитесь к мату, которого слишком много стало и на улице, и в театре?

— Мне не нравится.

— Это можно регулировать?

— Нет. Я могу просто в этом не участвовать. Не ругаться матом.

— Как вы относитесь к гей-парадам?

— Я не сторонник проведения гей-парадов в Москве. И на этот вопрос могу ответить как московский чиновник. Если провести любой социологический опрос, то москвичи будут против. И я эту позицию разделяю.

— Вы используете некорректный прием. Если вы спросите москвичей, стоит ли сделать музей Кафки в Москве, то больше половины ответят вам нет. Просто потому, что они никогда его не читали.

— Музей Кафки государство может поддержать самостоятельно просто потому, что историческая, литературная логика здесь очевидна. Чего нельзя сказать о гей-параде.

— Вы считаете себя культурным человеком?

— В сознании советского человека — да.

— Вы считаете себя образованным человеком?

— Я не считаю себя достаточно образованным. Я быстро обучаемый, я легко могу быстро что-то прочитать и разобраться. Есть люди более начитанные, более образованные, чем я. В Москве их много.

— А интеллигентным человеком вы себя считаете?

— Чтобы не тратить ваше время и свое красноречие, я отвечу, что да, я считаю себя интеллигентным человеком.

— Какие типы искусства вам ближе всего?

— Да невозможно так ответить... Культура — она форма без объема. В любое помещение, куда ни запустишь, может быть все что угодно. Поэтому, по мне, невозможно иметь выбор в какой-то определенной области. Ты можешь в чем-то быть более образованным, в кинематографе, например. Мне кажется, что культурный человек — это человек, который понимает объем этой культуры и как это важно. Начиная от современной музыки и заканчивая классической скульптурой.

— Но в этом мире всегда есть ваша личная система координат. Назовите мне два-три ваших якоря. И не могу не спросить: дочитали ли вы до конца «Улисса»...

— Да я даже не начинал. Я уж точно из себя моралиста не строю. Я не могу сказать, что для меня важнее, концерт Мадонны или опера. Я был на всем, я так воспитан.

— Для вас есть границы культуры?

— Нет, поэтому я и не могу ответить на предыдущий вопрос.