Когда я сказал своей матушке, что улетаю в Кабардино-Балкарию, первой ее реакцией было отчаянное материнское «Ах!», после чего последовала волна предостережений: «Ты только никуда не ходи, ни с кем не разговаривай». «Там же одни головорезы! Там же все на улицу выйти боятся!» — восклицала моя мама. Я уверен, что она еще и не раз помолилась за меня за ту неделю, что я был на Северном Кавказе.
Предостерегали меня и коллеги, но несколько иным образом. «Ты там много не пей, — говорили они. — Знаем мы это кавказское гостеприимство, пока все не выпьешь, не отпустят». Про кавказское гостеприимство я, конечно же, слышал и раньше. И с предвкушением садился в самолет Москва—Нальчик. Вкус шашлыка из баранины к тому времени уже был у меня во рту, а рюкзак был наполнен воображаемым вином и коньяком, который я повезу обратно домой.
На третий день пребывания в Кабардино-Балкарии реалии Кавказа, такие, какими они мне представлялись из Москвы, превратились в миф. Бродя по Нальчику, я не увидел головорезов, пустых улиц и страха в глазах местных. А полицейских автомобилей во всем городе было не больше, чем в моем родном Дмитрове. Я же готовился увидеть вооруженных людей в хаки, на каждом углу караулящих «подозрительных личностей», танки и военные грузовики, мчащиеся в «горно-лесистую местность». Но нет — одни мирные жители, ослы да бараны. Единственный БТР предстал передо мной в ингушском Магасе, но его присутствие мне тут же объяснили местные силовики. «Да все здесь тихо, — говорит мне один из полицейских. — А военные Они прикомандированные, огромные суточные получают. Сами взрывы зачастую и устраивают, дабы показать, что их присутствие здесь обязательно».
Обелить свою республику в моих глазах пытались все, с кем мне приходилось общаться, особенно таксисты. Как только они узнавали, что я из Москвы, тут же следовал вопрос: «И что в Москве про нас думают?» Ответа практически никто не дожидался: «Да если где-то что-то и взрывают, то мирных жителей это вообще не касается».
Кавказское гостеприимство также казалось мне мифом. Нет, все улыбались, охотно шли на контакт, но шашлыком никто не угощал, вина не наливал и в дом не приглашал. Поэтому я пошел в магазин, купил коньяка и выпил его один в гостинице — не впервой. И на четвертый день (уж не знаю, связано ли это с выпитым коньяком или нет) все встало на свои места. Мифы развеялись.
В разговорах с таксистами я стал замечать слова, которые раньше не замечал. Монологи начинались с тех же слов — «все здесь тихо». А потом проскальзывало: «У нас ничего не взрывают, только стреляют»; «Когда на Нальчик нападали, у меня два родственника погибли — один мент, а один нападавший»; «Может, слышал, год назад главу села N убили? Прямо около моего дома было!» Говорили чересчур спокойно. Настолько, что чувствовалось напряжение. И я понял: они просто привыкли. Поэтому и страха в глазах нет.
Позже в Чегеме я случайно оказался участником глобального застолья. «Салам-малам», «шашлык-машлык» — все случилось спонтанно. Улетел домой я в итоге с изрядно обновленной телефонной книжкой и обещаниями, что когда я прилечу в следующий раз, то «никакого отеля»: «У меня дом большой — там поживешь». Бутылки в итоге еле в рюкзак поместились.
Когда я сказал своей матушке, что улетаю в Кабардино-Балкарию, первой ее реакцией было отчаянное материнское «Ах!», после чего последовала волна предостережений: «Ты только никуда не ходи, ни с кем не разговаривай». «Там же одни головорезы! Там же все на улицу выйти боятся!» — восклицала моя мама. Я уверен, что она еще и не раз помолилась за меня за ту неделю, что я был на Северном Кавказе.