В главной роли путевого обходчика Сущени — Владимир Свирский
«В тумане» — вольная экранизация повести Василя Быкова. Это очень жесткое повествование о существовании на краю, о кошмаре выбора между мучительной смертью и предательством, о буднях оккупации, где, казалось бы, правит само зло, исходящее как будто со всех сторон — и от партизан, и от немцев, и от обывателей. Единственный, кто сохраняет верность принципу человечности, — простой мужик Сущеня, главный герой картины.
— Сергей, ваша новая картина, как и предыдущая «Счастье мое», опровергает распространенное даже в некоторых интеллигентских кругах мнение, что, дескать, Великая Отечественная стала духовным спасением для народа.
— Уж не знаю, о каком духовном спасении идет речь, если вплоть до перелома в войне, до Сталинградской битвы, мы добровольно сдавались в плен — причем речь идет о миллионах. Почти три с половиной миллиона сдались. И только когда люди поняли, что одна гадина не лучше другой, что большевики и немцы — примерно одно и то же, тогда и наступило то «духовное возрождение», о котором вы говорите. И войну по праву смогли назвать Великой Отечественной. Это трагические времена: люди находились между молотом и наковальней, бежать было некуда, и непонятно, кому присягать, во что верить… Я сам родился и вырос в Белоруссии, много разговаривал с очевидцами тех событий. Все были хороши, оккупацию Белоруссии и России ни в коем случае нельзя сравнивать с оккупацией Западной Европы. Западные европейцы для немцев были людьми равными, к нам же они относились как к скотам, пришли убивать и грабить. Правда, случаи бывали разные, кому как повезет. Были зверства и со стороны партизан, о чем я в фильме тоже говорю.
— Это правда, что партизаны сами иногда сжигали целые деревни, а потом валили на немцев?
— Правда. К сожалению.
— В вашем первом фильме «Счастье мое», который так возмутил радетелей нравственности и приверженцев исторических мифов, зло настолько повсеместно, что трудно продохнуть — не фильм, а свидетельство чудовищной антропологической катастрофы. А вот в новом фильме появляется слабая надежда.
— Вы имеете в виду главного героя Сущеню?
— Да, это единственный человек, который как может противостоит тому абсурду, в котором вынужден жить.
— Заметьте, у него и фамилия говорящая. Сущеня — сущностный, подлинный человек, человек, живущий «по существу», человек экзистенции. Из тех, кто, как говорили экзистенциалисты, осуществляет задачу правильного выбора. Все мы не знаем, как поступим в подобной ситуации. Ведь ему немецкий офицер угрожает мучительной смертью, не героической — в присутствии всей деревни, пусть и на виселице, — а пытками в подвале, а он продолжает со своим крестьянским упорством талдычить: «Не могу я, не могу, не могу…» То есть не соглашается на сотрудничество просто ни в какую, хоть режь, в буквальном смысле.
Что даже офицера этого поражает до глубины души, вызывает в нем уважение. А ведь Сущеня — самый что ни на есть простой, необразованный человек, крестьянин.
— Непрописная нравственность, как Чехов говорил?
— Да, именно так — нигде не прописанная, а свойственная человеку изнутри, из глубин души. И все это в ситуации, когда никому ничего нельзя доказать: наши его считают предателем, потому что немцы его отпустили, а других повесили, и он никогда не смоет с себя ложные обвинения.
— Это, кажется, из Василя Быкова: «Человек не все может, иногда он не может ничего»?
— Да, это и есть точное определение темы фильма: иногда мы ничего не можем, буквально ничего.
— Кое-что можем, как выясняется. Как ни патетично звучит, но можем — редко, правда, как Сущеня, — оставаться людьми. Зато все остальные — полицаи, да и простые деревенские жители, наводят ужас. Приходит мысль об обыденности зла, о том, что человеку оно свойственно от природы.
— Да, зло часто не громыхает и не витийствует. Просто обыденно проходит мимо, походя сея кошмар, да так, как будто ничего и не случилось. Убить, ограбить, расстрелять, мародерствовать — в порядке вещей. Снять ботинки с только что расстрелянного и идти себе дальше.
— Да и снято это в документальной стилистике — так что холод по спине бежит. Такие точные типажи, как будто окунаешься в ту эпоху. Подобный опыт погружения я наблюдала только у Германа-старшего, когда время, как в сеансах гипноза, как будто обступает тебя со всех сторон.
— Спасибо, я старался. У меня всюду были развешаны фото людей тех лет — пленных, солдат, партизан. Эпоха — она ведь в деталях. В цвете, атмосфере, запахах.
— Вы где-то говорили, что снимать о войне в цвете весьма затруднительно, у всех в памяти черно-белое изображение войны — хроника, фото…
— Да, здесь есть свои трудности: нужно создать аутентичную атмосферу, а цвет часто мешает это сделать, его надо приглушать, убирать все яркие цвета, снимать через фильтры, отсекающие рассеянный свет.
— У меня создалось впечатление, что и линейное повествование как бы мешает воспроизведению эпохи в ее чувственном, точном эквиваленте.
— Здесь нет одного подхода, кино — это субъективный взгляд. Нелинейное повествование, по-видимому, все же ближе современному взгляду на мир, способу понимания действительности. Это постижение происходит шаг за шагом, пространство «переописывается», идешь в глубь него, постигая новые горизонты. Это довольно сложный процесс…
— У нас довольно много фильмов на военную тему. Чаще всего — с идеологически «правильной» точки зрения.
— Чаще всего так оно и было, но далеко не всегда.
— А кто вам близок в этом смысле?
— Элем Климов с его фильмом «Иди и смотри». Несмотря на то что картина очень яркая, цветная, ощущение подлинности там невероятное.
— Иногда до дрожи: мухи, жужжащие над трупами, — картинка ясная, страшная, безнадежная. До сих пор помню, хотя смотрела лет двадцать тому назад.
— Да, в цветном кино этого достичь очень трудно, но ему удалось.
— Многие интересуются, почему вы выбираете именно эту тему — тему войны, которая кажется иным давно закрытой, даже «архаичной».
— Тему можно завершить только тогда, когда точно сформулирован вопрос. Как говорил Мамардашвили, пока ты, стоя в определенной точке своего бытия и сознания, не осознал вполне это свое стояние, свое положение в нравственном пространстве, ты не можешь двигаться дальше. Так и мы: пока мы не осознаем, что это было, как повлияло на всех нас, какие рубцы и раны нанесла нам война, какую правду нужно высказать о ней, мы не сможем преодолеть эту точку. Дальнейшее движение вперед невозможно. А эта тема пока не закрыта, не обсуждена как следует, не все архивы доступны, и слишком многое еще непонятно.
Беседовала Диляра Тасбулатова
