Я понимаю, что никакая благотворительность не заменит государства — есть вещи, которые делаются только сообща. Но что поделать, если государство буквально не оставило людям выбора?
В этом смысле власть уже проиграла. Поиски внешней опасности, избыточная и беспричинная грозность, законопроект об НКО, возвращение в УК статьи о клевете (я уж и не знаю, что у нас осталось от президентства Медведева), замена Сергея Минаева на Светлану Курицыну — все это нагнетание идеальных поводов себя возненавидеть. Это чувство уже сегодня известно многим лоялистам, отсюда их истерики. В Крымске, откуда я вернулся на этой неделе, было несколько гостиниц, где имелся электрический ток и соответственно телевизор. Журналисты, должностные лица, а также служащие этих гостиниц собирались в лобби послушать информационные программы. Особый успех снискала программа Евгения Ревенко. В ней примерно равное время было уделено репортажам из Крымска и планам наращивания и модернизации российского вооружения на ближайшую пятилетку. Я не хочу сказать, что наводнение в одном регионе отменяет необходимость вооружаться. Но вечно отвлекать внимание обывателя от внутренних проблем многократно преувеличенными внешними, создавая образ осажденной крепости, — прием не столько подлый, сколько глупый. Ничего, кроме волны недоверия и злости, он у зрителя не вызовет. В Крымске и так уже не воспринимают всерьез ни одного официального слова — не верят ни в обещания, ни в цифры ущерба, ни в причины. Если людям, которые только что потеряли почти все, рассказывать о суммах, которые Дмитрий Рогозин считает необходимым потратить на модернизацию армии, это не прибавит авторитета ни власти, ни самому Рогозину. Хотя по нему очень заметно, как сильно он рвется в национальные лидеры — такой прямо грозный стал, куда там.
В том-то и штука, что образ власти, создаваемый сегодня, неприятен сразу по двум причинам: во-первых, он избыточно грозен, злобен и пугающ, то есть апеллирует к эмоциям низменного порядка, которые вообще-то человеку свойственны редко и почти всегда вызывают стыд. Во-вторых, он откровенно фальшив, то есть рассчитан главным образом на идиотов, а несмотря на все старания новой российской интеллектуальной элиты от Стаса Михайлова до Владимира Кулистикова, они еще не составляют большинства.
Имидж власти, особенно местной, скорректировать невозможно. Все мы понимаем, что с местными князьками заключен негласный договор: ты получил эту территорию на кормление. Когда-то это называлось дачей. Делай с этими людьми все, что считаешь нужным. Будешь затыкать рты — закроем глаза на все. Но помни, Золушка, что все это до последнего удара часов, то есть до первого серьезного косяка. Случилось стихийное бедствие — извини, ты крайний. Не нам же в отставку. Любопытно, что все понимают эти правила игры — до поры нажираются, а потом безропотно исчезают. Нынешняя власть прощает все, кроме гласного скандала. Стихийное бедствие таким скандалом является по определению. Правильной линии поведения здесь нет. Не оповестил — плохо, оповестил — посеял панику (вдруг бы еще обошлось, а она уже посеяна). Вся эта езда — до первой кочки.
Я был на Кубани после наводнения 2002 года, когда на несколько поселков вокруг Геленджика и Анапы обрушились смерчи — они набрали воды в море, и в считанные секунды смыли целые улицы. Все тогда было похоже — перевернутые машины, забитые илом, разнесенные по бревну дома, заниженные официальные цифры потерь (при том, что масштаб разрушений и количество жертв были в самом деле несопоставимо меньше нынешних). Но ни одного худого слова в адрес властей, МЧС и лично Владимира Путина я тогда не слышал, и вообще никакой политизацией стихийного бедствия не пахло. Напротив, многие надеялись, что власть поможет. А рядом с местом трагедии, буквально в ста метрах, спокойно купались отдыхающие. Отпуск у них один, им его никто не компенсирует — тут рядом трупы лежат, а они плавают как ни в чем не бывало.
За эти десять лет страна изменилась радикально. Многие, с кем я говорил в Крымске, так и не получили жилья с того самого августовского наводнения, и ни суды, ни обращения в прессу ничего не изменили. Визит президента на место катастрофы не прибавил симпатии к нему — мне с горькой насмешкой пересказывали, как драили здание крымской администрации перед его визитом. Город лежал в липкой грязи, в не сошедшей еще мутной воде, а все силы местного чиновничества были мобилизованы на чистку и мытье нескольких квадратных метров земли и полов в центре. Что толку проводить совещания с Ткачевым перед камерами федеральных каналов? Ткачев и так понимает, что в случае следующего косяка, третьего после Кущевской и Крымска, его не спасет никакая лояльность. Он снимает стрелочника — главу района. Тот и не ропщет, ибо все понимают: «Единая Россия», что вы хотите. На входе предупреждали.
Но есть и другая перемена, куда более радостная. Сегодня уже никто не стал бы купаться рядом с местом трагедии, потому что жители России за последнее время успели лично прочувствовать смысл затертой цитаты из Джона Донна насчет колокола. Это не по кому-то, это по нам звонит. В отсутствие государственной защиты и помощи миллионы включились в волонтерскую работу, в благотворительность, в столь любезное автору этих строк строительство альтернатив. Государство уже оценило эту опасность и помаленьку борется с некоммерческими организациями, ужесточая и без того тотальный контроль за ними. Но сделать что-либо с пунктами приема вещей и записи добровольцев не может, а таких пунктов по Москве десятки, как и два года назад при пожарах.
Я договорился о встрече с друзьями-волонтерами и приехал ночью на смотровую площадку Воробьевых гор — что там делалось, мамма-миа! Волонтеров оказалось больше, чем байкеров в ясную ночь. Все паковалось, развозилось, сортировалось — почти всю ночь кипела работа, и радовала она работающих ничуть не меньше, чем первые субботники. Ведь и у нас сейчас, по сути, «великий почин» — мы учимся заменять собой государство, у которого все инстинкты сведены, кажется, к самосохранению и пожиранию несогласных.
Интеллект, широкий круг общения, наличие гражданской позиции — вот каковы, от противного, качества сегодняшнего оппозиционера. Он не сноб, и его претензии к Свете из Иванова основаны вовсе не на ее социальном происхождении. Сегодняшний призыв молодежных активистов во власть — вернейший способ оттолкнуть от нее даже тех, кто любит с пикейной страстью порассуждать о геополитике (излюбленное, парольное словцо у новых государственников). Сегодня быть оппозиционером — значит не врать, не уклоняться от гражданского долга, сочувствовать пострадавшим, уметь разговаривать с людьми и не выпячивать свои добродетели. Кто откажется от подобных качеств?
Людям нравится помогать, спасать, учить. Эти их черты иногда кажутся навязчивыми, но на самодеятельном уровне они не столь опасны. А вот отправлять на место трагедии посылки со своими логотипами, собирать с граждан подписи, что они были вовремя оповещены о наводнении, и в противном случае сулить невыдачу компенсации — это отвратительное лицо нынешнего российского чиновника. Всякий немедленно сделает моральный выбор — слава богу, нам дано для этого все необходимое.
Я вижу, с каким азартом люди организуют помощь. Я вижу, как для многих волонтерство становится главнее профессии. Я понимаю, что никакая благотворительность не заменит государства — есть вещи, которые делаются только сообща. Но что поделать, если государство буквально не оставило людям выбора? Быть с ним и оставаться порядочным, защищать его и c симпатией смотреться в зеркало могут сегодня очень немногие — либо у этих людей очень крепкие нервы, либо они убежденные мазохисты. Они слишком долго убеждали себя и других, что быть плохим круто, модно и продвинуто. Но объединяться плохие не умеют, они вечно спорят, кто из них гнуснее, а стало быть, и главнее. Это путь даже не в тупик, а в цирк.
- Контекст
- Сюжет
