Cугубо моральная, неюридическая категория — «нехорошо» — стала у нас основанием для уголовного преследования
Хотя найдется сколько угодно людей, готовых участвовать в СПЧ вне зависимости от степени его эффективности. Первыми после парламентских выборов ушли Ирина Ясина и Светлана Сорокина. Ирина сказала, что считает КПД совета близким к нулю, потому и ушла. При тогдашнем президенте Дмитрии Медведеве был режим ожидания, казалось, что вот-вот дела эти по осужденным без доказательств будут пересмотрены. Но время ожидания вышло — сервер недоступен. Как бы ни был низок КПД совета, один спасенный из тысячи стоит того, чтоб биться. Вопрос: за что биться реально, за что нет.
Все дело в общей концепции. Скажем, СССР позиционировал себя как общество здоровых людей, инвалиды считались маргиналами. Обездвиженные сидели по домам, слепые встречались в обществе слепых. Было реально выпросить для одного безногого (а сколько их было таких, покалеченных на войне) инвалидную машинку, но не могло быть и речи о перестройке городской инфраструктуры: не только инвалидам, но и мамашам с колясками пандусы не полагались. Нынешнему государству больные не помеха: хотите ставить пандусы — ставьте, хотите собирать деньги на лечение — собирайте. В этой сфере Ясиной как раз удалось многое. Город не стал доступнее для колясочников, но в нем появились оазисы. Больницы, в том числе благодаря деятельности Ирины, получили оборудование.
Другая концепция — право на свободное передвижение. СССР его отвергал: получить разрешение на выезд было кошмарной процедурой с прохождением комиссий, собравшийся за кордон должен был доказать, что знает ответы на вопросы, которыми его якобы станут пытать иностранцы (враги же, даже в соцстранах). «Почему в СССР одна партия?» — спросили меня на такой комиссии, когда я пыталась поехать по приглашению в Венгрию. Я перебрала несколько вариантов — нет, не то, и меня завернули. Правильный ответ был: «Так исторически сложилось».
В конце концов враги вкупе с отечественными камикадзе самолетного дела добились разрешения на эмиграцию евреев, после чего в моду вошла поговорка «Еврей не роскошь, а средство передвижения» (мечтавшие покинуть СССР навсегда искали фиктивные браки с евреями). Появился выбор — остаться или уехать на ПМЖ. О праве на свободный выезд заикаться было бессмысленно, правозащитники бились за отказников — кого не выпускали по единственно доступной тогда израильской визе. Популярный анекдот тех времен: приходит человек в переговорный пункт и просит соединить с Америкой. Его спрашивают: «Какой номер?» Он говорит: «Любой». Его спрашивают: «Сколько минут?» Он говорит: «Пять секунд». «Вы ничего не успеете сказать за пять секунд». — «Успею. Алло, это Америка? Помоги-и-ите!» Только на врагов и уповали, если речь шла о правах человека. Не предусматривала их советская концепция, и никакие правозащитники не могли этого изменить. Зато действовали права, которые были нужны самому государству: бесплатное образование и медицина. Нынешнему государству и они лишние, сейчас есть одно, все собой заменяющее право: граница открыта.
Но к границам снова начали тянуть руки, и вовсе не исторически сложившаяся партия (хотя и такие случаи бывали), а сборщики податей. Не заплатил коммунальные платежи, штрафы, алименты, налоги — не выпускают, что является, конечно, нарушением прав человека, но против этого никто не протестует. Все согласились: не заплатил — сиди дома. Теоретически долги должен взыскивать суд, но угроза границы на замке гораздо действеннее. Это все же главное завоевание 1991 года — свободно ездить или уехать насовсем, что в последние годы кажется вообще самым желательным поступком, который только могут совершить граждане. Особенно озабоченные соблюдением прав и законов.
Новейшее изобретение — не пускать за границу тех, кто занимался (без истечения срока давности) незаконной перепланировкой квартир. Мне повезло — не занималась, но ленивых, как я, меньшинство. Балконы как минимум стеклили все. Может, СПЧ этой инициативы еще и не одобрит. Не одобрил пока и признания НКО иностранными агентами. Хотя СПЧ всего лишь консультативный орган. А некоторые нынешние члены СПЧ скорее даже поддержат репрессивные законы, поскольку для того туда и званы. Ушла из совета Елена Панфилова, ее НКО по противодействию коррупции теперь тоже может оказаться шпионским. А ушла она потому же, почему и Ясина, — нет смысла.
Я сейчас читаю интересную книгу об Индии, из которой явствует, что там коррупция — основа общественного устройства, начиная с самого низового уровня, и она всех устраивает. Разница в том, что у нас это считается нехорошо, а там — хорошо. Но примечательно, что эта сугубо моральная, неюридическая категория — нехорошо — стала у нас основанием для уголовного преследования. Именно поэтому дело Pussy Riot вызвало такой резонанс: они повели себя нехорошо и потому сидят, хотя состав преступления неясен. Активисты протестного движения тоже повели себя нехорошо, потому у них проходят обыски и на них заводятся уголовные дела. Раскрытием убийств занимаются с гораздо меньшей эффективностью, особенно когда речь идет о резонансных — тут замешаны властные интересы, а они сами по себе священны. Убийство — это плохо, но с некоторых пор плохо стало восприниматься обществом терпимее, чем нехорошо.
До недавнего времени все поддерживали теорию малых дел. Например, несколько лет назад мы подписывали письмо за освобождение Светланы Бахминой, за нее просил СПЧ, и ее освободили. Но мне думается, что все эти усилия не имели особого значения: просто ее решили освободить, а тем, кого решили держать за решеткой (тот же Ходорковский), не помог никакой СПЧ и никакие письма и петиции. Когда в стране есть правоохранительная, а не правохоронительная, система, таких писем и быть не должно, это дело суда, независимого и неподкупного. А если нет — надо биться. Чаще всего по поводу людей безвестных резонанс возникает, когда спасать поздно, — как тот, кого пытали бутылкой из-под шампанского, как искалеченный журналист Бекетов и множество других, убитых и замученных. Малые дела хорошо пошли только у благотворительных фондов и волонтеров, у остальных опустились руки. Сегодняшний тренд — изменить все разом.
Как — неизвестно. Вот нашумевшая история: московский вольный архитектор Илья Фарбер пошел в народ, уехав в Тверскую область и став сельским учителем. Пытался совершить там культурную революцию, а в результате оказался за решеткой. Об этом много писали, но суть осталась неясна. Виновен или не виновен? И оказалось, что люди обсуждают вовсе не то, совершил ли Фарбер преступление (ему инкриминируют взятку), а хорошо или нехорошо он поступил, приехав окультуривать деревню. Одни пишут в комментариях, что нехорошо, потому что москвичи все сволочи и нечего им сюда лезть, другие — что деревенские все злыдни и завистники и лучше к ним не соваться. Соответственно первые считают, что посадили зарвавшегося москвича правильно, вторые — что неправильно. Многие уверены, что посадили потому, что Фарбер восстал против откатов, — многих за это просто убивали, и следствие всякий раз «заходило в тупик». Занимались ли делом Фарбера правозащитники?
Защищать жертв произвола в обществе, где враги и нехорошо являются большим злом, чем нарушение закона, почти безнадежно. И неясно, где теперь будут располагаться правозащитники. НКО под ударом (разве что сработает представленный на днях Фондом Потанина проект финансирования НКО через «целевой капитал»), Президентский совет в новом своем составе вряд ли будет результативнее прежнего, да и прежние оказались полузащитниками не по своей вине. Многие сетуют на отсутствие непререкаемого морального авторитета, каким был академик Сахаров, как бы забывая, что таковым он стал восприниматься только на рубеже 1990-х, а до этого жил в ссылке и назывался предателем родины. Сегодняшнее общество нашло себе сотни и даже тысячи моральных авторитетов, только «иконы» одних групп ненавидимы другими и до конца не доверяют никому. Общество как бы скомпрометировано интегрально, и оно само, как Мюнхгаузен, пытается вытащить себя за волосы, не рассчитывая ни на кого. Вернее, кто на кого, но всегда на защитников, а не «хоронителей».
