Клавдии Шульженко явно понравился интеллигентный музыкальный военкор Михаил Максимов. Фото 1945 года
«Здравствуйте! Меня зовут Елена Михайловна Петрова (по мужу), родилась в Ленинграде. Живу в Софии. В начале войны мой отец Михаил Александрович Максимов ушел добровольцем на фронт. Спустя какое-то время я, мама и бабушка переехали в бомбоубежище под Эрмитажем (когда оно открылось, не помню, знаю только, что туда нас устроил мой отец). Помню лишь, что вначале мы жили в бомбоубежище, вход в которое был со стороны Невы — первая дверь налево от Зимней канавки, если смотреть в сторону Невы».
Среди сотен писем, ежедневно приходящих в Эрмитаж, это обратило на себя внимание фотографической точностью описания эрмитажного бомбоубежища. Автор обращалась в музей с просьбой разыскать свидетельства, подтверждающие ее пребывание в блокадном Ленинграде. Дело в том, что в посольстве России в Софии ей предложили оформить документы блокадницы. В музейном архиве без труда нашли список проживавших в эрмитажных подвалах, превращенных в общежитие, где были указаны даже номера пропусков. Документы, в том числе и об эвакуации в Череповец, были отправлены в Смольный. 27 января 2011 года, в годовщину снятия ленинградской блокады, Елене Михайловне вручили знак «Житель блокадного Ленинграда». А недавно она вновь обратилась в Эрмитаж, написав, что с группой соотечественников собирается в родной город, где не была более четверти века, и хочет попасть в подвалы Эрмитажа, в которых когда-то размещалось бомбоубежище.
И вот мы идем под низкими тяжелыми сводами. Конечно, теперь все не так. Яркий свет, приборы климат-контроля, система вентиляции, провода, инфраструктура защиты от наводнений и еще какая-то техника — все это мало напоминает блокадное бомбоубежище-общежитие, где жили и работали несколько сотен человек, сотрудники не только Эрмитажа, но и других городских учреждений культуры и их семьи. Эрмитажное подземелье было в блокадные годы одним из самых надежных укрытий. Здесь пусто, навстречу нам идут аборигены — знаменитые эрмитажные кошки.
При чем здесь «Синенький скромный платочек»? Связь самая прямая, родственная: Михаил Максимов, упомянутый в письме отец моей спутницы, — автор слов этой замечательной песни.
Блокадные будни
Воскресенье 22 июня 1941 года было нежарким, но солнечным. Обычный выходной день, и Максимовы, как и собирались накануне, всей семьей отправились в Петергоф. «С подружкой, поехавшей с нами, сфотографировались в парке, фото должны были прислать через несколько дней, — рассказывает Елена Михайловна. — Народу было множество, и мы ушли в глубь парка, бродили по дальним тихим аллеям. А через пару часов началось что-то невообразимое — какая-то суета, люди стремительно шли к выходу. Война! Взрослые сразу как-то потускнели, посуровели. Я удивилась — война ведь недавно уже была, незаметная такая, коротенькая. И сказала: «Ничего! Шапками мы их закидаем!» Это я папу скопировала, когда финская началась, он так нам с мамой сказал. До сих пор не знаю, он действительно так думал или нас успокаивал. Но на этот раз он говорил совсем другое: «Нет, это будет тяжелая, долгая война. И шапки тут не помогут». И как-то так он это сказал, что стало по-настоящему страшно. А дома, хоть и партийный был, велел убрать портрет Ленина — на всякий случай. И повторил: «Война будет долгой». Вместо Ленина на стене появился Пушкин». А то петергофское фото, о котором, конечно, все забыли, Максимовым действительно прислали на ленинградский адрес.
Михаил Максимов ушел на фронт добровольцем в августе 1941-го, хотя имел бронь. Жена и дочь остались в Ленинграде, вокруг которого 8 сентября замкнулось кольцо блокады. «Зима 1942 года. Буржуйка и любимые книги, которые в ней горят. Помню, идем с мамой по набережной Невы мимо Эрмитажа. Люди в саночках воду везут, медленно, осторожно, чтобы не разлить. Или чтобы самим не упасть. Еще саночки — с покойником, тоже везут медленно. Вот эта вереница саночек долго потом мне еще снилась», — сдержанная интонация Елены Михайловны резко контрастирует с взглядом, устремленным сейчас не на меня, а в ту зиму.
«Конфету-подушечку делим пополам на день. Попили кипяточку с этой подушечкой — вот и весь ужин. Как-то с утра бабушка ушла за хлебом со всеми нашими карточками. И пропала, нет и нет. Уже к вечеру привели совершенно незнакомые люди. Она упала в обморок от голода — тогда это было обычным делом. Но никто карточки и деньги не украл. Чудо», — Елена Михайловна замолкает.
Мы стоим в гулком бомбоубежище, мощные стены которого хранят блокадную память. Над нами по музею течет многотысячная разноязыкая толпа, а здесь в полумраке оживает непрошедшее время.
«Вход был со стороны Дворцовой площади, через ворота попадали во двор. Однажды перед тем, как мы повернули на Дворцовую, к нашим ногам из-за угла посыпались раскаленные осколки снаряда, попавшего в одного из атлантов, державших портик. Осколки шипели, снег вокруг них таял. А на красивом теле атланта остались раны. Во втором бомбоубежище по обе стороны длинного коридора были ниши, в которых стояли топчаны-нары. Нам не удалось занять нишу, и наш топчан стоял между нишами в проходе, — продолжает она. — В Эрмитаже был профилакторий, куда направляли тех, кто совсем обессилел, их там подкармливали. Нужно было сдать карточки, а взамен несколько дней давали «усиленное питание». Помню, как директор Эрмитажа академик Орбели кричал на кого-то, кто попытался стянуть кусочек хлеба у находившихся там: «Как вы можете красть у своих коллег? Почему вы позволяете себе такое скотство?» Накануне Рождества, в январе 1942 года, в бомбоубежище влетел, именно влетел, Орбели с криком: «Быстро собирайте вещи, бомба попала в водопровод!» И так мы все очутились в морозную рождественскую блокадную ночь на улице и разбрелись по промерзшим домам».
Вернувшись, они нашли рождественский подарок из довоенного времени. «Бабушка обнаружила клад: оставшуюся с лета засохшую гущу от ржаного кофе. Она, оказывается, спрятала ее как удобрение для цветов: мы же на дачу ехать собирались в июне. У нас был праздник — из гущи напекли лепешек на касторке, что осталась среди лекарств. Мне казалось, ничего вкуснее не ела. Папа все время присылал посылки с продуктами из своего офицерского пайка, иначе до эвакуации мы, наверное, не дотянули бы».
А еще он присылал свои стихи.
Максимов приехал в коротенький отпуск с фронта в феврале 1942 года. «В один из дней решил проведать свою одноклассницу, которая жила недалеко от нас. Вернулся расстроенный и тихо сказал: «Фриду съели». Я никак не могла понять, как это тетю Фриду съели? Позже мне объяснили».
Максимовы эвакуировались 2 марта 1942 года по Дороге жизни — по льду Ладожского озера, как и тысячи других ленинградцев, в крытой брезентом полуторке. «Сидим скрючившись, машину болтает. Брезент снаружи как градом обдает — это осколки льда от взрывов рядом рвущихся снарядов падают».
О боях-пожарищах
К этому времени Максимов, начавший в 1941-м служить в 1-й горнострелковой бригаде в должности помощника командира артиллерийско-пулеметного батальона, уже год как был отозван в распоряжение газеты «В решающий бой!» 54-й армии Волховского фронта. Репортажи о боях-пожарищах, о буднях и подвигах написаны живым пером. Были у лейтенанта Максимова задания и не окопные — праздничные. Так, ему поручили написать отчет о концерте Клавдии Шульженко, приехавшей на Волховский фронт. Концерт был в честь присвоения гвардейских званий отличившимся в боях частям и соединениям 54-й армии. Певице явно понравился интеллигентный музыкальный военкор, легко подбиравший по слуху аккомпанемент к любой мелодии. «У папы был врожденный абсолютный слух. Это был такой домашний аттракцион — ему играли незнакомую мелодию, он тут же садился к инструменту и воспроизводил ее», — рассказывает Елена Михайловна.
Узнав, что Максимов пишет стихи, Шульженко предложила написать новый текст на музыку довоенной песни «Синий платочек», чтобы в нем были слова, созвучные времени. Причем написать нужно было к утру, чтобы на концерте в госпитале она прозвучала уже с новыми стихами. «Шел второй год войны, солдаты истосковались по родным, многие потеряли близких, — вспоминал позже Максимов. — Я решил писать о верности, о том, что эту верность мы и защищаем в бою». Шульженко стихи понравились, и вскоре знакомая с довоенных лет мелодия Ежи Петерсбурского обрела второе рождение. Опубликованы стихи были в дивизионной газете «За Родину!» 8 июня 1942 года. Популярность была ошеломляющая. С этого времени в газете стали часто появляться стихи Максимова.
Из письма Михаила Максимова жене и дочери в Череповец, куда они были эвакуированы: «Вчера на почте были в продаже открытки-песни. Среди них мой «Синий платочек», тот, что я писал для Шульженко. Есть у меня одна открыточка. Достану еще — пришлю. Лапуле понравится — с картиночками. Приезжали с юга, рассказывали, что ее пел весь Сталинградский фронт. Это приятно. Не скучайте. В этом году войну закончим, а больше нам ничего не надо». Письмо написано 26 февраля 1943 года. С лапулей — дочкой Леночкой — Максимов переписывался всю войну. И даже стихами. Она вообще росла папиной дочкой. И, судя по фотографиям, удивительно на него похожа.
Бах и немцы
Война закончилась, но еще не стала воспоминанием. Елена Михайловна рассказывает: «В первые послевоенные годы в Ленинграде было много пленных немцев. Они ремонтировали разрушенные дома, строили дороги. Обросшие, худые, многие в драной форме. Помню, было лето, окно открыто, сижу за пианино, а во дворе у разрушенного дома напротив возятся немцы — завал разбирают. Сразу начала Баха играть — я тогда уже в музыкальную школу ходила. Играю какую-нибудь инвенцию или фугу. Чтобы слышали! Думаю: вы хотели нас всех разбомбить, а я вам вашего Баха назло буду играть. Назло!» Она замолкает, а потом чуть смущенно продолжает: «Злости, правда, ненадолго хватило. Жалко их было. Тощие, оборванные, форма болтается, как на пугалах. Ленинград тогда только начал приходить в себя, отъедаться, как тогда говорили. У нас был огород за городом, тогда всем давали небольшие земельные участки. Там картошка росла. Бабушка сварит картошку к обеду, выйдет из кухни, а я тихонько пару картофелин утащу, спрячу в карман и бегу во двор — немцу дать. А бабушка, оказывается, все замечала, но молчала, чтобы меня не спугнуть. Тоже их жалела».
Демобилизовавшись, Михаил Максимов вернулся в Ленинград. Стихов уже не писал, вновь стал инженером-технологом. Работал заместителем директора ресторана «Нева», потом руководил знаменитым ленинградским «Метрополем». Жизнь входила в обычную мирную колею. Для идиллического конца этой истории не хватает только послевоенного семейного фото. Его нет, этого фото, поскольку жизнь придумала иной финал, вернее, иное продолжение.
«После войны родители расстались», — сдержанно рассказывает Елена Михайловна. И подытоживает: «Все петербургские планы почти выполнила. Осталось только встретиться с папиной женой. Мы договорились вместе сходить на могилу папы на Новодевичьем кладбище». В Софию Елена Михайловна увезла только что вышедший аудиодиск «Лучшие песни Великой Победы», открывающийся шуршащей военных лет записью «Синенького скромного платочка».
- Контекст