Наша общая Катынь
В историю России и Польши вмешался Европейский суд по правам человека.
В Польше и России продолжают комментировать апрельское решение Европейского суда по правам человека по так называемому катынскому делу — массовым расстрелам польских офицеров весной 1940 года на территории Смоленской области. Это было первое международное слушание по громкому делу, его итогами недовольны в обеих странах. Члены семей погибших, выступившие инициаторами процесса, уже заявили о своем намерении опротестовать решение Страсбургского суда.
Чего хотят от России поляки — не только те, кто подавал иски, но и большинство их соотечественников, — по просьбе «МН» попытался объяснить польский журналист, обозреватель «Газеты Выборчей» Марчин Войцеховский.
Официальная позиция России по катынскому делу хорошо известна: вина признана, преступление публично осуждено, государственные соболезнования и извинения принесены, памятники поставлены. Но катынская трагедия в сознании многих россиян до сих пор сидит непонятной занозой. О том, почему многим в России так трудно признать моральную вину и ответственность за Катынь и согласиться с позицией поляков, размышляет российский психоаналитик Наталья Кигай.
Попробуем понять, чем отличается переживание коллективной вины от индивидуальной. Персональную вину можно ощутить за проступок, который сам человек оценивает как плохой. Ты причинил ущерб другому и хочешь переделать то, что переделке поддается, и попросить прощения. С коллективной виной, как и с коллективной памятью, все сложнее. Потому что вся большая жизнь, проходящая за нашим окном, задевает нас как будто только отчасти. Мало в каких исторических событиях мы участвуем лично. Эмоционально мы прикасаемся только к тому, что происходит в наше время, но не с нами, примерно так же, как прикасаемся к событиям истории. И в этом смысле нет большой разницы между тем, что произошло вчера на площади, где я не был, и тем, что случилось в 1940 году в Катынском лесу.
Все эти события, накапливаясь, создают психологическую и культурную ситуацию, в которой мы живем. У этой ситуации много неуловимых параметров, и именно они ощутимо воздействуют на индивидуальную психику. Бессознательные тревоги и страхи родителей, например, гораздо больше формируют ребенка, чем формулируемые вербально запреты и правила. Хорошо описан в науке пример жертв холокоста и их детей: когда после второй мировой войны психологи стали разбираться с травмами, полученными в военные годы, было отмечено, что удивительные вещи происходят не с теми, кто пережил Освенцим, а с их детьми, рожденными после войны. Да, сами жертвы справлялись с травмой и жили дальше, но то, какие психологические и поведенческие формы принимала их травма, определяло в большой степени формирование личности их детей. Именно тогда психологи заговорили о межпоколенческой травме. В этом смысле все, что происходит в истории, хотя и не касается нас индивидуально, тем не менее очень интимно вступает с нами в связь.
Само же чувство вины способен испытывать не всякий. Человек с плохо структурированной психикой не готов удерживать и перерабатывать неприятные впечатления. Такие впечатления его психика будет эвакуировать и отщеплять. В подобном состоянии невозможно испытывать и чувство вины: такой субъект не ощущает отвратительное деяние как собственное, он скорее кого-нибудь обвинит в произошедшем и тогда не будет чувствовать себя виноватым («зачем она шла в такой короткой юбке, я вынужден был ее изнасиловать»). То же можно сказать и об обществе. Хорошо функционирующее общество устроено так, что способно думать о любых обстоятельствах своей истории, обсуждать их и перерабатывать эту информацию психически и социально. Общества, которые на каком-то этапе на такую работу не способны, можно назвать больными.
Видимо, и тот пыл, с которым Советский Союз включился в работу Нюрнбергского процесса, тоже содержал элемент экстернализации, перенос негативной информации на другого субъекта. Все зверства необходимо было списать на нацистов. И тем более убежденно говорил СССР о зверствах нацизма, чем больше знал, что и за ним самим многое числится. Здесь очень наглядно продемонстрировано это расщепление: перечитайте, с какой энергией, с каким профессионализмом обличители с нашей стороны писали о роли этого международного трибунала. И в то же время замалчивали Катынь и ГУЛАГ.
Чтобы нечто стало фактом общественного сознания, обществу требуется проделывать дополнительную и всегда очень болезненную работу, подобную той, которую проделывают психотерапевт вместе с пациентом, когда пытаются обнаружить какие-то моменты психической жизни человека, ушедшие в глубину. Если эта работа не проводится, действуют простые психологические механизмы защиты. Именно тогда обыватель говорит: об этом не пишет учебник истории, значит, это измышления врагов народа. В рамках отдельной жизни подобная защита от исторической правды, может быть, и работает. Обывателю эта правда, вполне возможно, не нужна. Но для выживания нации она необходима.
Здесь стоит, видимо, еще подумать над вопросом, почему именно катынский расстрел, совершенный руками НКВД, этот локальный сюжет из истории большого террора отвергают люди, уже давно принявшие правду о сталинских репрессиях. Думаю, что поскольку Катынь — это отдельный исторический эпизод, на него может перетечь то отрицание, которое возникает, но не находит себе пищи по отношению к сталинским репрессиям. Мы хотели бы отрицать ГУЛАГ, но многочисленные факты не дают нам этого делать. Энергия отрицания должна как-то канализироваться, и она переходит на катынский расстрел. Да, говорит себе обыватель, пускай Колыма, Пермь, Магадан, Соловки были, но вот этого преступления в Катыни уж точно не было, это на нас не вешайте, здесь мы чисты.
Стоит еще сказать, что катынская трагедия прямо вытекает из пакта Риббентропа—Молотова, а ведь о том, как начиналась война и что ей предшествовало, мы тоже очень не любим думать. Крайне непопулярно говорить о притяжении, которое испытывал Сталин к Гитлеру. Больно думать, что жадность, паранойя, жестокость и самоуверенность начальника страны обернулись такими чудовищными жертвами. Мы готовы мириться с жертвами (так работает наше сознание), только если эти жертвы оправданны. Оправданные жертвы делают из нас героев. А кого из нас делают неоправданные жертвы?
Так что серьезный разговор о Катыни неизбежно упирается в вопрос о люстрации, но именно люстрации в российском обществе мало кто хочет. Обыватель прекрасно чувствует, что рыльце у всех в пушку. И что коллективное покаяние за Катынь не может не превратиться в личное покаяние, чего ему никак не хочется.
Обозреватель «Газеты Выборчей» Марчин Войцеховский о том, чего хотят от Росси поляки.
- Контекст