«Ученые далеко не всегда форсируют развитие собственной карьеры»

Четверть века назад в газете «Московские новости»

1987

Сегодня в СССР средний возраст кандидатов наук — 37 лет, докторов — 48, пятидесятилетнего члена-корреспондента можно причислить к разряду чуда. Вдумайтесь: Эйнштейн уже в 36 завершил создание общей теории относительности, Бор в 28 предложил свою теорию атома, Соболев в 31 стал академиком. Некорректное сравнение? Может быть. Но корректно ли, если нынешние молодые ученые обретут самостоятельность чуть ли не в пенсионном возрасте, растеряв в битве в пути и инициативу, и идеи, а нередко — и нравственные принципы?

«МН» №12 от 22 марта

2012

О том, что помимо советской власти мешает ранней самореализации ученого, «МН» спросили у профессора Высшей школы экономики, автора книги «Другая наука. Русские формалисты в поисках биографии» Яна ЛЕВЧЕНКО.

Это вполне традиционные ламентации, особенно актуальные для гуманитарных наук. Принято сетовать на то, что люди поздно реализуются как ученые, неспешно делают карьеру. Специально подчеркиваю, что не кто-то заставляет их это делать — сами ученые сегодня далеко не всегда форсируют развитие собственной карьеры.

Да, наше время, рубеж 2000–2010-х годов — все-таки не конец 1980-х, когда определенные правила ведения научного бизнеса, а также бюрократия в организации процесса предполагали очень позднюю реализацию ученого. Советская Академия наук работала по модели, близкой к французской академии, где позиция становилась вакантной только после того, как умирал один из бессмертных. Современная Российская академия наук, возможно, работает по другому принципу, только по какому принципу она работает, никого из актуальных ученых не интересует. Не хочу сказать, что в Академии наук нет вовсе никакой науки. Просто с исчезновением советской институциональной научной системы возможность заниматься наукой в основном дрейфует между университетами и фрилансерами — людьми, которые имеют соответствующее образование, научную степень, но вынуждены работать в тех же СМИ и заниматься наукой только в свободное от основных занятий время. Остается университетская наука, которая существует и развивается, несмотря на чудовищную занятость и огромные нагрузки преподавателей (эти нагрузки — тоже советское наследие).

Но поздняя реализация ученого-гуманитария — результат не только его разнообразной деятельности и отсутствия времени. Гуманитарные науки требуют долгого дыхания. Мало кто из филологов способен реализоваться в двадцать с лишним лет — сама профессия требует очень высокой эрудиции, большой начитанности. Обязательным условием является простая необходимость работать не только мозгами и глазами, но и мягким местом. Филолог, историк, философ не может состояться без времени, проведенного в библиотеке или в архиве, и время это исчисляется не годом и не двумя.

Конечно, бывают случаи, когда градус научного интереса начинает смещаться в сторону сугубо теоретических вопросов, а теоретические вопросы всегда связаны с некоторой революцией в сознании. И тогда можно обойтись без эрудиции, можно поскандалить и добиться известности. Здесь стоит вспомнить школу русского формализма, конец 1910-х — начало 1920-х годов, когда на волне революции в гуманитарных науках появилась генерация людей, занятых реформированием науки о литературе, а то и просто ее созданием. Это была, безусловно, наука, отрицавшая академическую ученость. Однако в конечном счете и эти бунтари — говорю о Викторе Шкловском и Борисе Эйхенбауме —тоже институционализировались как представители нормальной науки, прожили долгую жизнь и реализовались как ученые на всех этапах этой долгой жизни. Они начинали как скандалисты, как радикальные теоретики, но специфика гуманитарной деятельности взяла свое.

Современная ситуация, конечно, свидетельствует в пользу того, что научный возраст стал более управляемым. Человек может реализоваться рано, если он ставит перед собой такую задачу, если он получает западные гранты (в последнее время они стали появляться и в России), если ставит перед собой некоторые карьерные задачи. Если же у человека нет карьерных задач, то он занимается тем, что ему интересно. И тогда он может стать доктором наук и в тридцать, и в сорок лет, как это происходит сплошь и рядом в первые десятилетия XXI века.