«Для ученых идея о возвращении в Россию не слишком привлекательна»

Создатель вертолета Игорь Сикорский смог воплотить свою идею только в Америке // © Без подписи

Четверть века назад в газете «Московские новости»

1987

Большинство американцев будет удивлено, узнав, что ряд высокотехнологичных процессов на предприятиях Соединенных Штатов — советского происхождения.

Согласно данным Всемирной организации интеллектуальной собственности, СССР опережает более чем вдвое США и почти вдвое Японию по количеству изобретений. Их ежегодно регистрируется у нас более 80 тыс. Представьте, если они станут реализовываться у нас с той же стремительностью, как это делается на Западе.

«МН» №7 от 15 февраля

2012

О том, что делает на Западе российская наука, «МН» рассказал биолог, профессор университета Вашингтона в Сент-Луисе (штат Миссури) Григорий НИКИФОРОВИЧ.

Давайте для начала определимся: есть наука и есть технология. Наука — изучение того, как устроен окружающий нас мир и мы сами, — движется вперед за счет жажды познания, свойства сугубо индивидуального. Технология же, применение результатов науки, развивается в соответствии с потребностями общества. Это значит, что уровень достижений в науке определяется отдельными людьми — учеными, а в технологии — устройством общества в целом.

Где бы ученый ни работал, он принадлежит к сообществу профессионалов и говорит с ними на том же языке (до войны немецком, после войны английском). Сложись по-иному, физик Георгий Гамов, генетик Феодосий Добжанский или химик Алексей Чичибабин не покинули бы Россию и продолжали бы заниматься наукой — так же, как никуда не уехавший физиолог Иван Павлов. Но в технологии правила другие, поэтому создатель вертолета Игорь Сикорский, изобретатель телевизора Владимир Зворыкин или нефтехимик Владимир Ипатьев смогли осуществить свои идеи только в Америке.

Советский Союз намного превосходил США по числу научных работников: в 1975 году одних кандидатов наук у нас было более 300 тыс. В технологии, однако, количество в качество не переходило: СССР оставался в основном экспортером сырья, а высокотехнологическую продукцию приходилось ввозить. (Впрочем, были и успехи: автомат Калашникова изображен на гербе и флаге Республики Мозамбик.) В науке та же ситуация: у СССР и России пока только 17 лауреатов Нобелевской премии по естественным наукам и экономике. Для сравнения: в университете в Сент-Луисе, где я профессорствовал в течение многих лет, в разное время работали 22 нобелевских лауреата. Этот почетный список еще не пополнился именами из России, но кто знает — и у нас в университете, и вообще в Америке российские научные голоса все слышнее.

Двадцать лет назад редко можно было встретить русскую фамилию среди авторов научной статьи в престижном журнале. Сегодня редкий номер журнала обходится без такой статьи. Но это не означает, что американская наука эксплуатирует российскую: никаких отдельных национальных наук не существует в природе, наука едина для всего человечества. А вот американская технология, в которой тоже работает немало российских специалистов, действительно вовсе не похожа на российскую — ни по объему, ни по качеству.

И дело не только в богатстве Америки, благодаря которому в науку и технологические разработки вкладывается больше средств. Как раз сейчас денежный поток по причине общего спада экономики сильно обмелел. Например, Аргоннская национальная лаборатория под Чикаго, где основные кадры — ядерные физики из России, вообще оказалась на грани закрытия. Но для ученых идея о возвращении в Россию не слишком привлекательна. Ведь даже если удастся добыть нужные фонды для научной работы, это будет неизбежно сопряжено с откатами чиновникам, унижением перед начальством, которого в России не стало меньше, и пренебрежением всех остальных: какой же ты умный, если ты такой бедный? Между тем, когда я как-то превысил скорость на шоссе между Сент-Луисом и Чикаго, полицейский взглянул на мое университетское удостоверение и отпустил с напутствием, в котором заменил стандартное «сэр» на почтительное «профессор».

И еще из собственного опыта — о технологии. В 1970-е годы в СССР я стал соавтором нескольких изобретений, предлагавших использовать определенные химические соединения для создания новых лекарств. Все эти изобретения остались лежать на полке: решение о дальнейшем развитии надо было принимать на уровне чуть ли не совета министров. В США десять лет назад я сделал такую же по сути работу для одной маленькой компании. Компания осталась небольшой и сейчас, но соответствующее лекарство уже находится на последней стадии клинических испытаний. Боюсь, что такой успех вряд ли достижим в условиях неповоротливой и жесткой — во всех смыслах — российской вертикали, сколько бы денег ни было затрачено на «Роснано» и «Сколково».