Национализм — не более чем любовь к своему народу, а народ — не более чем население, которому надоело быть толпой.
После публикации статьи Владимира Путина «Россия. Национальный вопрос» произошло несколько событий, на первый взгляд отношения к нацвопросу не имеющих. Боюсь, этот первый взгляд поверхностен. Пора уже внятно сказать наконец, что такое национализм. С прагматикой он вообще никак не совмещается, это понятие из другой области. Национализм — это идеалистическое представление о своей нации. Может быть, завышенное, романтическое, лестное. Но именно такое отношение способно заставить миллионы совершать подвиги, а говоря прозаически, хоть что-нибудь делать. Потому что без идеала в нашем климате даже ноги с кровати спустить, особенно зимой, уже проблема.
Мне кажется, главной проблемой Путина на всем протяжении его правления было именно заниженное, снисходительное, характерное для спецслужб вообще отношение к вверенному населению. И это естественно: ведь таким населением гораздо удобнее управлять. Под разговоры о разнообразных подъемах с колен это население можно лишить пристойного образования и нормальной медицины, а попутно оставить без работы, которая, хотим мы того или нет, одна дисциплинирует человеческую особь.
Человек без своего дела, а почти весь российский народ сейчас таков, поскольку живет за счет ресурсов, маргинализируется и деморализуется в считанные месяцы.
Решать национальный вопрос в России не значит кормить или не кормить Кавказ, поскольку финансовая проблема тут вообще ни при чем. Нормальное решение нацвопроса — это и разрешение на акцию 4 февраля в центре Москвы, слава богу, полученное. Для этого, конечно, потребовались титанические усилия организаторов шествия плюс готовность московской мэрии, несмотря на разнообразные и очевидные давления, пойти на компромисс.
Это и есть реальный национализм, поскольку речь идет о формировании политической нации, которой у нас очень долго не было. Почему не было — отдельный и долгий разговор: кто-то скажет, что виновато иго, а кто-то — что и без ига верховная власть всегда вела себя как захватчик. Факт тот, что население, занятое реальными делами и не слишком интересующееся политическими процедурами, традиционно делегировало все права компании начальничков, которые ничего, кроме как покрикивать, не умели. В результате из-под власти этих начальничков пришлось разбегаться от моря до моря, вследствие чего Россия и стала крупнейшей из мировых держав: наиболее свободные и пассионарные граждане со своим авангардом — казачеством — бежали от центра во все стороны, пока не уперлись в Черное море и Тихий океан. Некоторые побежали и дальше.
Сегодня нация переходит в качественно новое состояние — это переход куда более значимый, чем любая реформа сверху. Опять-таки о механизмах этого перехода можно спорить — то ли спасибо интернету, то ли сытые девяностые породили наконец свободолюбивых и самодостаточных граждан, хотя для меня сытость как условие свободомыслия довольно сомнительна, не в ней дело. Но делегировать полномочия, отдавать права и терпеть над собой кого попало, лишь бы не трогали, народ больше не готов. И сказки о том, что любые перемены чреваты ГУЛАГом, больше не работают: сколько ни говори ребенку, что в прошлый раз он обварился кипятком, готовить себе пищу ему когда-нибудь все равно придется. Иначе ему вечно жить на жидкой манной каше, половину крупы для которой сперли хитрые няньки.
Разумеется, в России есть некоторый процент этнических националистов — крайне незначительный, поскольку страна слишком долго была полиэтничной и никогда не считала расовую проблему серьезной: опыт фашизма — и борьбы с ним — тут не забыт. Я бы, честно говоря, вообще не преувеличивал опасность нацизма в России: как-никак антитела против этой заразы у нас в крови имеются, значительная часть населения видела нацизм в действии, а потому — пусть даже бессознательно — умеет ему противостоять. Гораздо страшнее другая хворь, против которой у нас так долго не было антител: серая лихорадка, сказал бы я. Эта серая лихорадка — уверенность в том, что достойная жизнь (не знаю, кто выдумал этот эвфемизм) состоит в хорошо оплачиваемой работе, IKEA по выходным и Турции для отпуска. В том, что все хорошее за нас сделают другие, а наша роль в мире — ресурсная. В том, что наша самость и особость состоит именно в неприложимости к нам всех чужих законов и правил, а потому наше дело — принимать власть не раздумывая и в случае чего умирать за нее без возражений.
Подлинная программа Путина по национальному вопросу заключается в том, чтобы делать все возможное для скорейшего усыпления нации; под предлогом стабилизации уложить спящую красавицу в саркофаг, а саркофаг по возможности забетонировать.
Между тем без национализма — не этнического, разумеется, поскольку он исходит из имманентностей и в этом смысле чрезвычайно туп, — никогда ничего не получится. Идеалистическое представление о нации давно сформировано, просто оно еще не стало достоянием большинства — именно потому, что большинству пока еще комфортно дремать над бездной. Но шевелиться придется все равно.
Российская нация немыслима без романтических сверхзадач и великих свершений, без первенствования в сложнейших и рискованнейших областях, без героического презрения к быту. Российская нация никогда не считала добродетелями стабильность и лояльность. Решение неразрешимых задач, добровольная и триумфальная мобилизация всех сил, риск, профессионализм, быстроумие — все это самые что ни на есть местные добродетели, блистательно выручавшие страну в ситуациях, когда власть заводила ее в очередной тупик.
Национализм — это не бесконечное выяснение отношений с пришлыми, а способность (очень русская, неизменная на протяжении веков) абсорбировать любого пришлеца. Абсорбция эта в наших условиях — довольно легкое дело, поскольку жить в России — значит действовать по-русски, климат такой. Тут обязательно надо уметь рисковать, соображать быстро, действовать решительно да и пить не пьянея (поскольку предыдущие три требования никто не отменял). Если всему этому научится кавказец — милости просим: не будем забывать, что в Великой Отечественной никто особо не выяснял национальность соседа по окопу.
Национализм на практике, между прочим, — это не откуп от кавказского анклава (анклавов в России вообще быть не должно — преодолению этих границ как раз и должна служить культурная и образовательная политика, которой сегодня нет). Реальный националист во главе страны предельно жестко осадил бы местного лидера, который из своей вотчины заявляет: «Митингующие — враги России, и я бы всех их посадил». Националист жестко напомнил бы местному князьку, что у России нет внутренних врагов, потому что записывать гражданских активистов во враги — старая и тупиковая практика. Националист быстро объяснил бы такому князьку, что призывать к репрессиям против митингующих москвичей — грубо говоря, преступление, а мягко говоря, не его дело.
Рождение реального национализма — формирование полиэтничного, мобильного, думающего гражданского общества — происходит сегодня на площадях и шествиях, и нечего обзывать их «оранжевыми». То, что мы видим перед собой, — именно нация, в том самом смысле, в каком о ней принято говорить с XVIII века, ибо понятие это сравнительно новое, появившееся тогда, когда власть меньшинства перестала быть абсолютной. Национализм — не более чем любовь к своему народу, а народ — не более чем население, которому надоело быть толпой.
Многих это, разумеется, пугает — вот почему у некоторых защитников серой лихорадки (допускаю, что бесплатных и добровольных) такая аллергия на московские митинги. Ничего страшного, ребята, выздоровление — это всегда труд. Мы абсорбируем и вас: в России лишних нет, это и есть самая простая и вечная национальная идея.
