Воланд нашего времени
Когда человек начинает уповать на черта — это значит, что штатные боги не справляются со своей работой. Так было в тридцатых, когда Булгаков писал «Мастера и Маргариту», — только от Историка можно было дождаться справедливости. Так было в 1977-м, когда роман превратил в спектакль Юрий Любимов, встряхнувший серый и безнадежный век веселым и злобным карнавалом Таганки. Так снова происходит сейчас — режиссер Григорий Лифанов, приглашенный на постановку директором Свердловской драмы Юрием Махлиным, сделал «Мастера и Маргариту» на Урале, и в этом спектакле, как в зеркале, отразилось наше время — все часовые пояса, а не только екатеринбургский «плюс два от Москвы».
Потому что нигде — в Москве и Усть-Урюпинске, Петропавловске и Петрозаводске — сейчас не может быть на сцене истории Иешуа и Понтия Пилата. Не потому даже, что набегут припадочные фундаменталисты, а потому, что благодаря их усилиям любой разговор о евангельской истории воспринимается как пошлость. Приличные люди теперь уводят Бога из церквей и прочих публичных мест к себе домой, там с ним и разговаривают; вот и в новеньком спектакле вся ершалаимская линия выведена за рамки представления. Каждый из персонажей знает, о каком романе Мастера идет речь, но никто не ходит в плаще с кровавым подбоем. Так театр доверяет зрителю. И, думается, он прав: по крайней мере эту книгу до сих пор прочитывает любой подросток.
Ершалаим «за кадром», «в кадре» же — Москва. То веселье, что вспыхивало в уличных лозунгах минувшего года, взрывается гэгами в лифановском «Мастере». Это вовсе не значит, что режиссер Лифанов сочувствует «белому движению», я просто ничего не знаю о его убеждениях. Но он — художник (ох, какое нынче затрепанное слово, но мы же не будем отказываться от правильных слов, если их затрепал невесть кто?), и время он чувствует. И парад аттракционов, сверкающий в спектакле, отвечает сегодняшней интонации: смех — спасение. Потому доктор, принимающий Бездомного в психушке, эксцентричен до невменяемости, а Никанора Ивановича Босого встречает в берлиозовской квартире, простите, гигантская жопа. (Нечто необъятное в длинной юбке размера 10XL выдвигается навстречу герою в позе поломойки — так, что лица не видно; не успевает вперившийся в эту задницу председатель жилтоварищества сглотнуть — выясняется, что это тут же начинающий тараторить Коровьев.) Роль гаера в полосатых штанах играет Игорь Кожевин — и еще одна его трансформация заставляет уже и слегка вздрогнуть, а не только засмеяться: Коровьев в разговоре с Босым вдруг надевает милицейскую фуражку — и в секунду меняется его тон, осанка, жесты, он будто вырастает на глазах, а вполне бодрый до того Босой скукоживается и моментально отступает. Трансформации такого рода можно наблюдать с гаишниками, когда устроивший аварию лихач вдруг предъявляет действительно серьезную ксиву — этакое на глазах происходящее перетекание власти.
Сегодняшний день очень хочет волшебства — не только как возможного возмездия тем, кого уже ничто, кажется, не способно сдвинуть, но и как побега от реальности. Отсюда популярность фэнтези, голливудского кино с супергероями и классического балета — те миры существуют по иным, более правильным законам. И в екатеринбургском «Мастере» это волшебство есть — начиная с досок стоящей на бульваре скамейки, что вдруг обретают послушность ткани и раздвигаются, пропуская лапы воландовской свиты, — так, что вздрагивает и зал, а не только Берлиоз с Бездомным, и тут же вновь кажутся непоколебимо-деревянными, и заканчивая превращающимся в квартиру номер 50 трамваем: вот буквально выехал на сцену вагон, разломился пополам и превратился в стенки нехорошей квартиры.
Еще черта 2012 года — откровенность встречи Мастера и Маргариты после всех мытарств. У Любимова в спектакле, помнится, королева бала скидывала все одежки (впрочем, оборотясь к залу спиной), в нынешнем спектакле нет обнаженной натуры (ведь театру пришлось бы ставить на афишу дурацкое «18»!). Но есть объятия на полу, истосковавшиеся, отчаянные, жадные; наверное, одна из лучших сцен в спектакле. Замученные было герои живы и вполне еще молоды — и актеры (чуть педалирующая все эмоции Екатерина Черятникова и Александр Борисов, умеющий сыграть на сцене интеллект, что бывает не так часто) так сплетаются на несколько секунд, что буквально воплощают собой чувство «мой-моя-не отдам».
Но самым занятным персонажем оказывается Воланд.
Сдержанный, улыбающийся почти ласково, без каких-либо внешних демонических примет, он в исполнении Вячеслава Хархоты ужасно напоминает кого-то из наших цивилизованных олигархов. Ни капли внешней угрозы — его сила тоже остается «за кадром». Где-то там, где он отдает распоряжения о продаже нефти или покупке певцов для опекаемого театра; он и романом-то Мастера заинтересовался, кажется, не потому, что тот посвящен его давнему знакомцу, а просто — хорошая книжка, он почитать любит. Грядущий тихий домик Мастера и Маргариты — что-то вроде литературной премии, солидного гранта. Помощь уставшим. Надежда тех, кто уже не надеется на себя.
- Контекст