В Манеже на нижнем этаже будут расположены музей «Книга художника», где первая выставка «Воллар и его художники» представит произведения Пикассо, Шагала, Боннара, рядом будет «Московский Музей дизайна», «Музей экранной культуры» и «Мультимедиа Арт Музей/Московский дом фотографии».
— Вы взяли Москву? Десять тысяч квадратных метров рядом с Кремлем и полный карт-бланш на выставочную деятельность делают вас лидером художественной жизни столицы, ну и наверное даже России.
— Все проще, я — арт-директор музейно-выставочного объединения, которое раньше называлось «Столица», а теперь «Манеж», как наша главная площадка.
— А всего площадок три?
— Три крупные, а так – шесть (Домик Чехова, Музей Вадима Сидура и Мастерская Налбандяна). И до каждой нужно добраться и освоить. Когда мы приступили к осмыслению этого огромного разнородного пространства, то поняли, что нужно их четко профилировать, чтобы было понятно —где что. И главное —все, что происходит на наших площадках, должно быть очень высокого качества. У нас разные форматы, но мы не можем позволить себе опускаться ниже намеченного уровня. Мы должны показывать даже не среднее – только лучшее.
За последние годы ЦВЗ «Манеж» приобрел дурную репутацию, там много лет показывали коммерческие выставки разных товаров и промышленные ярмарки (хотя, я уверена, даже коммерческие выставки могут быть очень интересными)... Туда мог попасть любой, если он позвонит кому-то, заплатит деньги, или заручится чьей-то поддержкой... Контекст был ужасный, любая, даже самая хорошая выставка в нем тонула... Помню, как Ольга Свиблова, у которой тогда не было еще своего помещения, на нижнем этаже делала роскошные проекты. Но все это происходило одновременно с выставками шуб и ярмаркой меда. И я прекрасно помню, как приехали директора западных музеев на выставку Родченко и недоумевали —что происходит?
Когда я думала о логике освоения — а это именно освоение, как Антарктиды —пространства ЦВЗ «Манеж» я, прежде всего, мечтала заполнить его разным, но очень хорошим искусством. При всей моей любви к современному искусству, я не могу себе позволить показывать только то, что нравится мне, я должна работать для различных социальных групп. Мне бы очень хотелось видеть здесь и детей, и молодых людей, и тех, кто любит традиционное искусство, чтобы показать им что-то новое. Хочется, чтобы они путешествовали по Манежу, чтобы у них была возможность увидеть то, что они не ожидали найти, и они были бы захвачены новыми впечатлениями. Чтобы наши экспозиции заставляли людей расширять свои представления, вкусы.
Марина Лошак, арт-директор музейно-выставочного объединения «Манеж»
— Должно ли это общее пространство выражать культурную политику города Москвы?
— Именно. Мы живем в стране с огромным зазором между реальностью и амбициями... Даже на самом простом, обывательском уровне у наших граждан есть ощущение, что мы живем в великой стране. И мне бы тоже хотелось это ощущать. Но эти амбиции нужно чем-то подпитывать. И не только Олимпиадой, футболом, но и культурой. И не одними известными музеями — нужны и современные выставки на уровне мировых столиц, если уж мы являемся мировой столицей.
— При Лужкове у большинства культурных акций, проходивших под грифом московского правительства, была не слишком хорошая репутация — доминировало такое парадно-матрешечное направление, тогда модернизация шла на федеральном уровне.
— Московская политика резко изменилась, и если все пойдет хорошо и те, кто это затеял, просидят на своих местах хотя бы законные четыре года. Ведь пришли совершенно другие люди, современные, креативные, адекватные.
— Как проходит эта смена? В сфере культуры в Москве работает много людей, всех не поменяешь.
— Ну вы же видите — в Департаменте культуры предпринимают серьезные усилия. И этот тяжелый, по-настоящему революционный путь чреват скандалами, недовольствами, жалобами. Вот поставили яркого режиссера Серебренникова главным режиссером такого унылого в общем театра, как театр Гоголя. Плохо ли? И все эти шаги, на мой взгляд, страшно позитивны. Но они встречают сопротивление.
— А вы уже с этим столкнулись?
— Мы тоже оказались душителями традиционного искусства, неожиданно для себя. Как в случае с Арт-Манежем (осенняя художественная ярмарка, много лет проходившая в Манеже – «МН») Организаторы ярмарок спросили, будут ли проводиться АРТ-Манеж и ХУДГРАФ, мы сказали, что нет. Я не против ярмарок, в городе есть для этого разные места, но на наших площадках все проекты должны быть иного качества. Если бы организаторы были готовы трансформировать ярмарку, то мы вполне могли бы сотрудничать. Думаю, что ярмарки прекрасно смогут существовать в ЦДХ, и в ArtPlay, и на Красном Октябре — эти места будут точнее соответствовать формату. Мы же пытаемся делать проекты иного масштаба — такие, какие проходят в крупнейших выставочных центрах — парижском Гран Пале, франкфуртском Ширне или берлинском Мартин-Гропиус-Бау.
Нам бы хотелось начать с Даниэля Бюрена, это классик французского современного искусства.
— Вы хотите привлечь широкую публику. Но практически в Москве сегодня публики хватает только на музейные выставки в Пушкинском и Третьяковке.
— И в Третьяковке ходят только на Шагала.
— И на Коровина, и на Левитана...
— Есть отдельные имена, на которые выстраиваются очереди. И это тоже хотелось бы изменить, честно говоря.
— Как вы хотите простого зрителя, который современного искусства боится и не любит, а чтит лишь классику, заставить к вам прийти?
— В ЦВЗ «Манеж» будет происходить много разного. Первый и главный этаж мы оставляем для крупных инсталляций современных западных и российских художников и для больших кураторских проектов. Раз в два года здесь и в «Новом Манеже» будет проходить московская биеннале современного искусства. В те года, когда биеннале не будет, но тоже в сентябре и октябре (важно, чтобы люди привыкли к этой временной линейке) кто-то из главных мировых кураторов здесь будет делать большой проект, на предложенную нами тему. На 2014 год мы планируем проект, подготовленный Мартеном (Жан-Юбер Мартен, известный французский куратор, делавший Третью Московскую Биеналле, а также знаменитый проект «Москва-Париж» 1979 года — «МН»), которого я считаю лучшим, тончайшим, умнейшим куратором. Вот такого уровня у нас будут события. В другое время мы планируем показывать выставки важных современных художников, которые проходили в крупнейших музеях мира, но до нас не добрались... Нам бы хотелось начать с Даниэля Бюрена, это классик французского современного искусства, чья недавняя выставка «Excentrique(s)» в Grand Palais произвела ошеломляющее впечатление.
Очень хочется, чтобы были такие проекты, на которые зритель реагирует громким АХ! Вот чего я хочу. Масштабные инсталляции современных художников дают такие возможности.
И у нас для этого есть уникальное пространство. Магия его такова, что обращаясь с предложениями к тем выдающимся художникам, которых мы мечтали бы здесь видеть, мы не получили ни одного отказа... Все готовы и хотят с нами сотрудничать. И мне бы хотелось, чтобы в этих проектах были использованы историко-культурные впечатления от страны, от этого пространства, мы очень постараемся, чтобы это было так. В будущем году мы попытаемся привезти сюда выставку Бэнкси (всемирно известный уличный художник, скрывающийся под псевдонимом Banksy, настоящего его имени никто не знает – «МН»), чтобы вписать его в пространство городских улиц.
— Вам выставочных пространств мало, вы хотите и в город выйти?
— Я бы очень хотела, чтобы люди увидели, как это бывает, что в контексте города можно видеть произведения не только Бурганова и Церетели. Чтобы в Москве, в Тригорском, в Рязани, в Вышнем Волочке на улицах стояли скульптуры Стефана Балкенхола или Жауме Пленсы... Сейчас есть ощущение, что мы живем в феодальном, отрезанном от остального мира пространстве. Хочется ощущать себя нормальной частью мира.
— Вы хотите вписать в русское пространство западное искусство. Но у нас ведь даже проект Марата Гельмана по включению современного российского искусства в провинциальное пространство Перми кончился неудачно.
— А я не считаю, что неудачно. Выросло поколение, которое стало мыслить иначе. Расширило представления о том, что хорошо и что плохо. Гельман изменил город — кто-то был доволен, кто-то нет, но все самые интересные деятели современной культуры непременно приезжали в Пермь, выступали, общались. Это все в пустую? На них были полные залы. Это политика нового пермского руководства быстро закончилась, но, может быть, еще осознание произойдет. Тем более музей остался, он не закрывается. Выставки там будут проходить, хотя может быть не так широко, как прежде.
Мы хотим хорошего искусства, а оно не только современное.
— У вас нет ощущения, что в Перми как раз обнажился конфликт между меньшей, креативной частью населения, которая хочет перемен, и большей частью общества — консервативной, желающей только стабильности и даже реваншизма.
— Нет, мне кажется это не так. Та часть, что перемен не хочет, это не зрители, это заинтересованные художники, которые не могут переступить через стереотипы. Есть люди, которые консервативно, традиционно мыслят, и нельзя их в этом обвинять, и за это презирать. Надо быть добрее, вступать с ними в переговоры, в уважительный диалог. Мы, несмотря на зрелый уже возраст, все остаемся максималистами, хотим, что было все и сразу. Сразу не получается. Нас тоже будут ругать, и мы к этому готовы.
— А вы готовы к тому, чтобы включить художников реалистической, академической школы в свое пространство?
— Ну, естественно готовы. Мы очень этого хотим. Мы хотим хорошего искусства, а оно не только современное. Мир полон хорошего искусства, и оно разное, и люди должны его видеть. Например, в Манеже на нижнем этаже на площади 3,7 тысячи метров, будут расположены экспозиции разных институций. Там будет музей «Книга художника», где первая выставка «Воллар и его художники» представит произведения Пикассо, Шагала, Боннара, рядом будет «Московский Музей дизайна», «Музей экранной культуры» и «Мультимедиа Арт Музей/Московский дом фотографии». На третьем этаже планируем большую медиатеку, где молодежь сможет обучаться всему, что связано с визуальной культурой. На первом этаже открываем, в сущности, первый в стране музейный магазин.
Новый Манеж мы открываем 20 сентября выставкой Сергея Параджанова «Дом, в котором я живу». Мне хотелось начать выставочную деятельность именно этим проектам, так как я считаю Параджанова выдающимся художником-гуманистом ХХ века. Его искусство вне моды, вне национальных границ и вне времени... Следующий проект «Советский неореализм» подготовлен Российской академией художеств Санкт-Петербурга.. Также мы планируем работать с Музеем истории Санкт-Петербурга, и одна из грядущих выставок, моя любимая — История художественной вывески в России. Это феноменальная история, с которой мы планируем выйти на улицы, заказав молодым художникам ребрендинг сетевых магазинов... А еще я очень хочу, чтобы осуществилось привести выставку портрета из Центра Помпиду, рисунки Ренуара. Мы, действительно, готовы привезти самое лучшее, интересное...
Пространство под статуей «Рабочий и колхозница» предположительно открываем 20 ноября знаменитой выставкой из Государственного Русского музея «Венера Советская». Еще там будет кинозал, где планируется показывать лучшее из коллекции Мосфильма. Все пространства должны быть наполнены жизнью. Хотим, чтобы музей «РИК» работал круглосуточно. ЦВЗ «Манеж» и «Новый Манеж» — до десяти вечера.
—То есть вы готовите настоящую революцию?
— Нам хочется, чтобы все было достойно действительно высокого столичного статуса нашего города Москва — одной из столиц мира, я так ее ощущаю, по энергетике, по возможностям.
Проще всего показывать залепуху, и будут стоять толпы.
— Да, но московская публика в массе не знает этих имен, не привыкла к европейским репутациям. Как вы собираетесь ее привлекать, чем заманивать?
— В Москве есть хороший зритель. Нельзя сказать, что у нас совсем неискушенная публика. Проекты должны осуществляться на том же уровне, как и в других европейских городах.
— Те, кто привозит в Москву хороший современный театр, жалуются на неподготовленность зрителя, те, кто покупает фильмы-призеры главных фестивалей, прокатывают их несколькими копиями, и все говорят, что качественных зрителей в стране не хватает. Тиражи приличных книг не превышают пяти-десяти тысяч. Вы выходите в пространство большой Москвы, и вместо шуб и Глазунова хотите предложить европейских кураторов и художников... Вы на сколько людей рассчитываете?
— Ну, думаю, должно быть две-три тысячи в день.
— Это много. Что для этого нужно делать? Мне-то кажется, что проблема есть.
— Конечно, есть. Проще всего показывать залепуху, и будут стоять толпы. Но я считаю, что в любом искусстве нужно поднимать зрителя до какого-то уровня.
— Как?
— Разными способами. Реклама, телевидение, интернет, нужно заручиться поддержкой общества. Это не просто. Пусть сначала будет меньше людей. Пусть работает сарафанное радио. Мне кажется, все получится. У нас есть более насущные задачи — нас все время будут хотеть потеснить всякими конференциями.
Дело не в жанре, дело в языке. Собственно актуальное искусство отличается только языком.
— Все-таки выставки медицинского оборудования?
— Нет, оборудования не будет, но государственные проекты будут, никуда от этого не деться.
— А, например, выставку Глазунова можно ввести в пространство современного искусства каким-то еще неизвестным науке способом?
— Все можно. Но зачем? Знаете, у Глазунова в Москве есть целый музей —напротив Пушкинского музея. Я не вижу там очередей.
— А может ли считаться современным искусством пейзаж или натюрморт?
— Почему нет. Есть, например, Питер Дойг, современный британский художник, пишущий пейзажи, чьи вещи выставляют крупнейшие музеи современного искусства, и продаются его работы по 8-10 млн долл. Дело не в жанре, дело в языке. Собственно актуальное искусство отличается только языком. Кто-то уже говорит на современном языке, а кто-то странным образом все еще на старославянском.
— Просто люди привыкли к нему. В школьном учебнике все видели Шишкина и Поленова, а не Кандинского, например.
— Сейчас уже есть и Кандинский, хотя и он уже не современный художник.
— Просто мы отстаем на сто лет. У нас и Пикассо — современный.
— Это вы обобщаете.
— По-моему, я слишком оптимистична. Даже люди, экспериментирующие в своем виде искусства, имеют довольно консервативные вкусы в другом. Вы собираетесь заниматься образованием?
— Самым активным образом. У нас все сопровождается массой образовательных программ. Понимаете, если мы говорим о среднем зрителе, то он и Караваджо не знает. Надо вести очень большую работу, объемную, и не только мне, человеку, сидящему на трех площадках. Это дело всего общества. Надо сотрудничать с прессой, с учебными институтами, у нас напротив — МГУ. В один день это не произойдет, но если ставить такую задачу, то постепенно происходит накопление. Я в это верю.
— А чего вы боитесь?
— Чего боюсь? Да ничего не боюсь, но я волнуюсь. Для того, чтобы все это осуществить, нужна умная поддержка всех. И нужно много денег.
- Контекст