Ах эти задушевные девичьи разговоры — про житье-бытье, про «что новенького», про детей, мужей и возлюбленных — у кого что есть, — и про то, что никому другому не расскажешь.
Раньше мы никогда не говорили про ЭТО — мои подружки, напоминающие трепетных чеховских героинь, уверяли, что живут в своем собственном отсеке многослойной московской жизни, редко пересекающемся с официальной линией. Но минувший год все опрокинул, перевернул и перемешал.
Таня оказалась завсегдатаем всех митингов протеста, хотя еще год назад ничто не предвещало ее политической активизации. Она и сама себе пока не может все толком объяснить, но во-первых ей «стало противно» поведение властей, а во-вторых стало приятно находиться в толпе людей, которых она обозначила себе подобными. Таня вполне преуспевающая профессионалка, которой компания предлагала продвижение по службе в европейский офис, но она отказалась — уезжать на Запад не захотели ни муж, ни дочь-подросток, ни она сама. За год архив семейных путешествий пополнился фотографиями чарующих видов уединенной горной Италии, где семья снимала нечто вроде родового имения с видом на бескрайние альпийские просторы. В просторной московской квартире завелась хозяйственная новинка в духе глобализации — мантовница- поскольку на местном рынке появились в постоянном ассортименте манты и хинкали. Жизнь на кухне стала протекать под вещание «Эха Москвы».
Митинговая компания чуть не пустила рябь в безоблачных отношениях супругов, которые не сошлись взглядами на то, надо ли ходить на акции вместе с националистами и радикалами. Муж внял Новодворской, которая призвала по «Эху» «не ходить». Но жена заявила, что пойдет не смотря ни на что. В итоге отправились оба — она с горящим взором апассионария, он в качестве телохранителя, всем своим видом изображая индифферентность. Единомышлеников в рядах белых ленточек они видят, лидеров, похоже, что нет.
С этой приятнейшей семьей мы погуляли по парку Горького, который я едва узнала — с его гамаками, площадками и электрическими розетками для лэптопов на деревянных лежаках, о которых я только мечтаю, гуляя в нью-йоркском Централ-парке. И посетители парка изменились за годы моего отсутствия — вокруг отдыхали люди с вполне приятными «новыми» лицами.
А потом мы чуть ли ни с час отстояли в очереди, чтобы попасть в парковый ресторан, в меню которого фигурировали блюда по полторы рысячи рублей. «Ну и цены, произвол какой-то!», — возмущенно сказала девушка, стоящая «в хвосте», но очередь не покинула.
Таню-вторую оппозиционные лидеры, наоборот, вполне устраивают. Она также выходила почти на все акции, и лучше всего чувствовала себя на шествии писатепей. У нее большой дом в респектабельном пригороде столицы, двое детей, которым еще надо утирать носы, дистанционная работа у компьютера, отнимающая кучу времени и пропадающий в офисе муж. В социальных сетях за минувший год она нашла очень много единомышленников.
С Таней-второй мы говорили про жизнь народа, она сочувствовала тем неизвестным провинциальным соотечественникам, которым приходится по-прежнему бороться за выживание и кто, возможно, голосует за «Единую Россию». Она их не осуждала. Раньше Таня-вторая время от времени говорила — «пора паковать чемоданы!» — в смысле, сваливать в европы. Это у нее была чисто эмоциональная реакция на несовершенство жития, не имеющая под собой никаких реальных очертаний. В мой нынешний заезд она решила украсить цветами участок земли между сосен и начала перекапывать дикую лужайку под газон. «Зарыла в землю луковицы тюльпанов, окончательно решила — никуда отсюда не уеду». На площадке возле дома появился новенький «Пежо».
С третьей подругой Галей было сложней — ей тоже «противно» лицемерие власти, но и зовущие на улицу лидеры не были ей приятны. На выборах девчонки с белыми ленточками бегали в туалет подглядывать за ее мамой, работавшей в избирательной комиссии, подозревая, что эта достойная женщина непременно что-то хочет подтасовать...
Галя вчитывалась в последний роман Умберто Эко, занималась самокопанием и подозревала во всем происходящем заговор политтехнологов, одновременно чувствуя себя в некотором роде моральной отщепенкой по отношению к двум Таням. «Иногда хочется написать свой собственный лозунг и одной выйти с ним на улицу, только чтобы не в толпе», — пожимала она плечами. За минувший год Галя переехала в прекрасную сообственную студию, отделанную с изысканной простотой. Недавно ее наконец-то повысили в компании, хотя на самом деле она заслужила это давным-предавно.
«Как у вас интересно», — говорила я подругам, отмечая приятные перемены и в их жизни и вообще: в аэропорту таможенники вели себя вполне по-европейски и даже обращались ко мне «мадам»; удобно стали «летать» в город электрички-экспрессы; Москва продолжает хорошеть; заметно вежливей и терпеливей стали люди в очереди. Но завершались наши девичьи посиделки неясным ощущением надвигающегося тревожного неизвестного. И все почему-то уговаривали меня не возвращаться в Россию...
Также в разделе
