Демократия в принятом в мире смысле — это вовсе не хаос, не анархия, не путь исключения или отъема последнего. Это идущая снизу, методичная и последовательная попытка узнать, обобщить и выразить мнение как можно большего числа людей
Это вопрос не к оппозиции, не к гражданским активистам. Его в книге «Да, господин премьер-министр» задает лидеру нации собственный советник. Последний пытается вернуть премьера в реальность: заставить вспомнить то время, когда он был «самым обычным человеком» — чтобы понять электорат. Получается с трудом: достопочтенный Джим Хакер попросту не помнит момент, когда в его руках не было бы власти, а избирателей своих считает глупцами. «Напишу жалобу члену парламента?» — наконец спрашивает он. Однако выясняется, что советник ожидает совсем иного ответа:
«Когда местное сообщество очень сильно беспокоится по поводу какой-то проблемы, оно формирует комитет. Каждый член этого комитета делается ответственным за сбор мнений у пары сотен домохозяйств. Они методично проходят улицу за улицей, разговаривают с людьми на порогах их домов и в супермаркетах. Они ищут сторонников и собирают деньги. (…) В итоге они делают именно то, чего действительно хотят выбравшие их люди».
Это описание заворожило меня на днях, когда я в очередной раз перечитывала любимую книгу. Вообще, «Да, господин министр» и ее продолжение «Да, господин премьер-министр» — это политическая сатира. Написали их когда-то Джонатан Линн и Энтони Джей по сценарию двух сериалов BBC восьмидесятых; на русском телевидении их показали тогда же, а уже в 1989 у нас появился перевод бумажной версии. Но несмотря на гротеск и бурлеск, сериал и романы, по всей видимости, довольно хорошо показывают, как работает британская политическая система. По крайней мере, «железная леди» Маргарет Тэтчер, большая их поклонница, говорила так: «Это тонкое и наблюдательное описание того, что происходит в коридорах власти, и оно принесло мне множество часов самого настоящего удовольствия».
Сюжеты глав лихо закручены вокруг противостояния-взаимодействия политика Джима Хакера и администратора сэра Хамфри Эпплби. Следить за их игрой «кто кого» очень увлекательно. Преисполненный благих намерений, но довольно наивный Хакер окончил Лондонскую школу экономики. Он хочет казаться одновременно демократом и твердой рукой и вынужден постоянно думать о перевыборах (раз в четыре года). Интриган Эпплби переходит с должности на должность. Перевыборы ему не грозят: он озабочен строительством карьеры по кирпичикам, а также преемственностью в управлении. Он — гуманитарий «широкого профиля», выпускник Оксфорда и любитель античных авторов и классической музыки.
Обе книги полны смешных эпизодов. В одном батальон ВДВ летит на далекий остров с «запланированным неожиданным визитом доброй воли»: «Дункан заметил, что 800 вооруженных до зубов десантников — это многовато для визита доброй воли. Я ответил, что доброй воли много не бывает!» В другом обсуждается школьная реформа, почти идентичная той, что происходит сейчас в России; главный администратор Британии цинично замечает что-то вроде: «Нас это не коснется, мы своих детей посылаем в частные пансионы». Вообще, романы во многом опровергают привычное противопоставление: у нас — бюрократия и подковерная борьба, у них — торжество свободы, честности и открытости. Верхушка британской системы, хотя и более сбалансированная в своей системе сдержек и противовесов, оказывается вовсе не белой и пушистой. И хотя там явно получше с коррупцией, конкуренцией и сменяемостью власти, она сильнее ожидаемого напоминает нашу: озабоченные сиюминутным пиаром политики, их недальновидные советники и пронырливые, заметающие следы администраторы.
Чувство коренного отличия политических систем возникает совсем от другого. Не от верхушки — от «низов».
То, что люди «на местах» считают процедуры «повседневной демократии» самым естественным делом, а также своим неотъемлемым правом, потрясло меня до глубины души. А уж наличие вот этого обязательного этапа между осознанием проблемы и какими-то действиями — сбора живых мнений, да не «кого-то как-то», а последовательно и систематически — для меня лично оказалось практически откровением.
Понимаете, эта попытка получить как можно больше откликов явно занимала центральное место в механизме принятия решений. И вот тут я поняла, что, пожалуй, мое мнение практически никогда еще не было интересно в подобных «социально-общественных» ситуациях. Я вообще не знала, что меня должны спросить! Я знала про фокус-группы и соцопросы, заказанные кем-то сверху, пару раз участвовала в референдуме, за меня «вписывались» в борьбу. Но такой механизм «снизу» был совсем в новинку. И ведь теперь, после прочтения главы, это кажется такой простой и банальной вещью.
Нет, кое-какие примеры в голову, конечно, приходят. Но эти случаи можно пересчитать по пальцам. Например, это довольно боевитое собрание жильцов нашего дома — я о нем уже как-то писала. Здесь как раз принято выяснять мнение всех, проводить анкетирования и опросы, приходить к консенсусу и прочее и прочее. На последнем собрании обсуждался небольшой конфликт с соседним домом по поводу парковочных мест, и председатель в раздражении сказала: «А давайте вы соберетесь вместе, проголосуете и что-то решите, а не будете все это взваливать на меня. В прошлый раз я туда ходила одна, за всех вас — и меня чуть не побили». Но это ЖСК еще советского времени, оно возникло задолго до моего туда переезда, и у этого сообщества было несколько десятилетий на выработку методов взаимодействия друг с другом. Но учесть его опыт в других случаях мне почему-то не приходило в голову.
Еще я участвую в жизни нескольких недавно возникших коллективов; они хотят улучшить окружающую жизнь в нескольких областях. Собственно, без них я бы, наверное, вообще не обратила внимание на этот мелкий эпизод из книги. Пару недель назад я была на собрании одной такой инициативной группы (не политической — профессиональной) и испытала чувство осторожного оптимизма. Например, от того, что оказалось: в общественную работу вдруг подтянулись мужчины. Еще в декабре друг делился со мной наблюдением: на его работе в наблюдатели на выборах шли в основном женщины. На этом же собрании присутствовало равное количество мужчин и женщин, и даже «гендерная специфика» работала во благо: мужчины проявляли больше деятельной активности, направленной вовне, на продвижение и защиту, многие женщины были заинтересованы в создании механизма связей внутри коллектива. Но при этом при желании каждый мог заниматься тем, чем хотел. Там не было альфа-самцов, зато были сильные лидеры, создававшие у всех ощущение стабильности. И главное, не было этого тянущего, тоскливого чувства какого-то нездоровья коллектива, интриг, жесткой иерархичности, отказа кому-то в праве на мнение.
Все это, конечно, возникает не просто так и не само по себе. Люди в этих новых организациях задумываются о таких вещах сразу же, с момента основания. Я вижу постоянно идущий поиск механизмов «бытовой демократии». Иногда он довольно мучителен — ведь его строят почти с нуля. Как учесть мнение каждого, особенно, если думать не только о Москве, но обо всей России? Стоит ли давать слово всякому, желающему высказаться? Как отсечь тех, кто внедряется в сообщество, чтобы сеять смуту и разрушение? Как не проигрывать тем, кто именно отсутствие диалога использует как явное конкурентное преимущество? Ответы часто даются с трудом, потому что нет опыта: знания приходится искать буквально по крупицам, залезая чуть ли не во времена Новгородского вече. И вот передо мной готовая технология, расписанная буквально в трех строках — а это значит, что тамошние сообщества давно знают то, над созданием чего мы сейчас так бьемся. И тут мне становится наших так ужасно жалко, но потом ничего, проходит.
Так получилось, что слово «демократия», ассоциируясь с тяжелыми испытаниями прошедших десятилетий, стало для очень большого числа наших людей жутким ругательством. Народ у нас пуганый и недоверчивый. Другие — обычно это образованные горожане, наоборот, воспринимают его хвалебно, но как нечто само собой разумеющееся и какое-то «элитарное», что ли. И мало кто предпринимает сколь-нибудь серьезные попытки показать, что демократия в принятом в мире смысле — это вовсе не хаос, не анархия, не путь исключения или отъема последнего. Это идущая снизу, методичная и последовательная попытка узнать, обобщить и выразить мнение как можно большего числа людей. Возможно, потому, что те, кто мог бы научить этому других, пока сами не освоили эту науку до конца. Точно так же, как «правозащитник» — это тот, кто вступается не только за известных людей и звездные фигуры, но и, например, отстаивает права рабочих на конкретном предприятии. Демократия — это наделение голосом. В самых разных смыслах.
И тут следует самое главное. В том эпизоде из английской книжки, с которого начинается эта колонка, наибольшими демократами оказывались не столица, не властная верхушка и даже не лидеры либеральногого толка. Это была местная община, и она противостояла аж трем силам, которым вовсе не хотелось никакой «народной демократии»: колеблющемуся политику, администратору-традиционалисту, а также некой даме левых взглядов «из среднего класса, несомненно хорошо воспитанной и с прекрасными манерами» — руководительнице местного муниципального собрания. Последняя «защищала всех слабых» — например, «угнетенных кур» на фермах, попросту запретив их продажу. Но она не понимала, что из-за этого повышались цены, а простые продукты становились в одночасье недоступными для самых бедных членов ее муниципалитета — «дело же в принципе!». У всех троих, как выяснялось, несмотря на разногласия, цели были похожими — не допустить к власти большую часть людей, не слышать их мнения. И только местное сообщество с его простой, повседневной, «низовой» демократичностью выступало той самой силой, которая давила на лидеров, показывала потерявшей связь с реальностью верхушке действительные проблемы, умеряла ее аппетиты и не позволяла окончательно съехать с глузду.
Также в разделе
