Откуда есть пошел «креативный класс»

«Креативный класс» слишком инфантилен, поглощен самолюбованием и разобщен

© Московские новости. Павел Пахомов

Каждый раз, когда я слышу эти слова в адрес митингующих в Москве, я прихожу в недоумение. Ставшее модным в узких кругах после публикации на русском книги Ричарда Флориды «Креативный класс: люди, которые меняют будущее» (2005), оно вышло в массы около полугода назад. И оппозиция, и власть употребляют его одинаково — в хвалебном или ругательном ключе, но всегда противопоставляя «нас» «им». Разница в акцентах: протестующие слышат в нем лестные, хвалебные ноты, выделяющие их из «серой толпы», а противоположная сторона употребляет синонимично «ползучему либеральному реваншу», «сытым городским бездельникам» и «оранжевой чуме».

Спору нет, толпа на Болотной, Сахарова и Чистых прудах выглядела поинтереснее и пораскованнее тех, кто ходил на Поклонную и в Лужники: лица — моложе, лозунги — веселее. Штука в том, что никакого раскола я лично не наблюдала: часть первых ходила на митинг, держа в голове вторых — своих матерей и отцов. Не знаю как другие, но мои друзья с белыми лентами — психологи, преподаватели, социальные работники, инженеры — это те же самые люди, которые тушили пожары летом 2010-го, а сейчас ездят в дома престарелых и усыновляют детей. Как сказала моя подруга, «я вот за это, собственно, ходила: за детдома, хосписы и старичков одиноких». Часть этих ребят — бюджетники, чей доход настолько скромен, что банки не всегда выдают им кредиты; вряд ли они похожи на благополучный западный «креативный класс». А само это определение, вырванное из конкретной книги, а также последовавшей за ее выходом в 2002-м и кризисом 2008-го ожесточенной и глубокой полемики, пока что ровно ничего для нас не значит — мы его не проговорили, не отрефлексировали, не поместили в свой контекст. Выхолощенное, используемое то как манящий мираж, то как жупел, оно только отдаляет нас друг от друга. Не пора ли, в общем, вести полемику на более высоком уровне, чем простое перебрасывание фекалиями? А для этого определимся с терминами.

Начнем с «креативности». Для Флориды это не просто «что-то про богему», а экономически обусловленная движущая сила современного общества. Почему креативность — «способность создавать новые формы» — важна? В традиционной культуре ценились кропотливые механизмы передачи опыта; в современной необходимо постоянно и все быстрее осваивать доселе невиданные области. Меняется сама структура нашей жизни — время течет быстрее, информации становится все больше. Человек с гибким, творческим типом мышления лучше и изобретает, и приспосабливается к новому. Но ему же труднее работать в жестких, иерархических организациях. Он даже «готов отказаться от гарантий занятости в обмен на самостоятельность», работать много и ненормированно, тем более что грань между трудом, отдыхом и развлечением для него стерта. В общем, креативность постепенно превратилась, по мнению Флориды, в «основной источник конкурентного преимущества»: «В современном бизнесе доступ к талантливым и креативным профессионалам является примерно тем же, чем был когда-то доступ к углю и железной руде в сталелитейной промышленности».

На самом деле Флорида, конечно, креативность не придумал. Читая тексты современных нейрофизиологов, психологов, социологов, экономистов в этой области, поражаешься их разнообразию. Видимо, для второй половины XX века креативность и правда стала чем-то очень и очень важным. Сейчас много пишут, например, о ее роли не просто в развитии культуры, но и в естественном отборе (например, здесь и здесь). Правда, судя по тем же исследованиям, творческие способности связаны не только с новаторством, но и с не самыми приятными качествами, такими как импульсивность, повышенная чувствительность и тонкость психических границ.

Итак, креативных людей становится больше — постепенно рождается и встает в центр экономики «креативный класс». По оценке Флориды, в США на 2002 год он составлял 38 млн человек (30% всей рабочей силы), в России на 2005 год , «согласно самым строгим из моих критериев», 13 млн. Его ядро составляют «люди, занятые в научной и технической сфере, архитектуре, дизайне, образовании, искусстве, музыке и индустрии развлечений», которых «творческий процесс поглощает целиком». Но есть также более широкий круг «креативных специалистов, работающих в бизнесе, финансах и праве, здравоохранении и смежных областях». Тут у него не очень понятно — скажем, а входят ли сюда и те творчески мыслящие в своей области лаборанты, домработницы и мастера по ремонту ксероксов, которых он упоминает.

Впрочем, не все так радужно. Идеи американского социолога немедленно подверглись критике — со стороны леваков и неомарксистов. С их точки зрения, все это означает усиление эксплуатации тех, кто новый класс должен обслуживать. Само это словосочетание — ширма, скрывающая истинное неравенство. Теория Флориды также работает на идею «роста любой ценой». Возникло даже несколько стихийных движений против «креативного класса», еще до Occupy — например, канадское Creative Class Struggle. В общем, читающие по-английски могут посмотреть статью Джейми Пека, а на русском часть критики была изложена недавно социологом и философом Еленой Трубиной (здесь, здесь).

Сам Флорида также видел проблемы. Во-первых, новая эпоха несет ослабление связей между людьми. Во-вторых, если на одних предприятиях атмосфера становится все менее давящей, на других все ровно наоборот: в столовых фастфуда протокол общения с клиентом занормирован донельзя. В-третьих, так как «креативный класс» работает часто значительно более 40 часов в неделю, его физические нужды (убрать в квартире, забрать детей из школы и пр.) берет на себя «класс обслуживающий». Многие члены последнего вынуждены вести «изнурительную борьбу за существование посреди чужого изобилия». Однако «креативный класс» слишком инфантилен, поглощен самолюбованием и «недостаточно серьезно относится к своим лидерским обязанностям», чтобы оценивать это неравенство как серьезную проблему. Наконец, он разобщен и не умеет противостоять коллективным действием хорошо организованным и скрытным лоббистам, опирающимся на власть — ведь тут требуется «намного больше, чем гневное письмо в газету или подпись под петицией».

Понятное дело, что-то из описанного вполне узнаваемо и в России. Да еще и накладывается на обычное наше презрение одних групп к другим (искрометно описано в статье «Небыдло» на Луркоморье). К тому же у нас ужасно запутанные отношения между творческими людьми и властью, творчеством и революцией. В общем, понятно, почему «креативный класс» стал в нашей стране почти ругательством и откуда берется «антикреативная» риторика: от такого сплава «прозападной» современности и творческой энергии русской революции всякому любителю «брежневской стабильности» охота держаться как можно дальше. Широко разошлись в народе неоднократные высказывания Андрея Фурсенко о том, что «недостатком советской системы образования была попытка формировать человека-творца», а сейчас необходимо взрастить потребителя, «способного квалифицированно пользоваться результатами творчества других». Кстати, агрессивная избыточность реакции наших властей на несогласованные гулянья с воздушными шариками проявилась задолго до разгона "ОккупайАбая". Вспоминается тут и недавний диалог с верующими подругами. Они после случая с Pussy Riot вдруг с удивлением задумались: а почему раньше было принято ходить в церковь нарядными, надевать самую свою лучшую и красивую одежду, а сейчас все так серо и темно? И только ли дело в «наших традициях» или также и в травмах, и в застревании в некоторых периодах истории?

Да и само слово звучит для русского уха странновато — и дело не только в том, что это «отвратительный неологизм». За последние пять лет я преподавала курс «Аспекты креативности: теории и практики творческого процесса» в самых разных аудиториях. Сопоставляя слово «творчество» и английское creativity, давшее русскую «креативность», мы пришли к выводу, что у них отчетливо разное звучание. «Наше» больше ассоциировалось с прошлым, с великими классиками, с «неиспорченным» русским языком, с вневременной человеческой способностью, с народным творчеством, «ключом, бившим на громадных просторах многонационального Советского Союза» (Горький), с несколько тяжеловесным «созданием культурных и материальных ценностей» (один из словарей). «Креативность» же была про новаторство, бьющие фонтаном и сбивающие с ног разнообразием идеи, Запад, «нечистый» родной язык, индивидуализм, моду, науку. В общем, «про современность». Кого-то увлекающую и захватывающую, но нестабильную и, в общем, «какую-то испорченную».

Конечно, проще всего взять всю эту непонятную и классово чуждую тему с ленточками, шариками и лекциями на улицах и попросту запретить. Распихать по автозакам, разбить струей из поливальной машины, посадить на 15 суток. Проблема только в том, что невозможно постоянно прятать голову в песок от вызовов прошлого и настоящего. Отказываясь вести диалог с новым, мы все дальше уходим от мира, в который теперь встроены. Можно запретить митинги и даже интернет, но довольно трудно отменить камеры, фотоаппараты и компьютеры — эти популярные плоды современности, которые делают саму ее идеологию достоянием все большего числа людей.

И вот здесь мне кажется полезным вспомнить, что даже «неолиберал» Флорида видит выход из нынешнего разрыва между классами в том, чтобы сделать креативность достоянием как можно большего числа людей, вывести за рамки привилегии для избранных. Кстати, всю силу массового интереса я ощутила на самом первом своем курсе в вильнюсском ЕГУ несколько лет назад. Он был бесплатным, доступным удаленно и в виде эксперимента был открыт всем желающим и владеющим русским — и туда записалось больше ста человек. Среди них были психологи и лингвисты, социологи и дизайнеры, пресс-секретари и рекламщики, мультипликаторы и музыканты. Но также там был, например, слесарь-теплотехник, парикмахер, кондитер, энергетик, будущий врач и несколько юристов. И многим не хватало не только знаний, но и возможности обсуждать идеи. Да и просто человеческого отношения, подбадривания и сопереживания. А самое забавное обоснование желания участвовать в курсе было таким: «Хотелось бы взглянуть с исторической точки зрения! Первобытный человек, сделавший первое орудие труда, или Ленин — кто из них креатор?» В общем, похоже, «креативность» не может быть уделом лишь избранных — в мире, где умные машины упростили занятия творчеством, а новые художественные, любительские практики заменили фольклор.

Что касается «креативного класса», то, на мой взгляд, по крайней мере части московских бунтарей куда больше подходит другое определение — «создатели культуры» или «культурно-креативная субкультура» (cultural creatives). Про этих людей, воспринимающих свою работу как призвание и готовых пожертвовать частью дохода ради осознанности труда и восстановления социальной справедливости, я узнала пару лет назад от психолога Дарьи Кутузовой. Она как-то выложила в своем блоге конспект книги на эту тему. Кстати, она также создала в 2010 году сайт «Ежедневный активизм».

В заключение процитирую самого Флориду, раз уж о нем так много говорилось в этой колонке: «Элитарность, неравенство, неэффективность и даже опасность содержатся в сохранении общественного порядка, при котором некоторые люди воспринимаются как прирожденные творцы, а остальные существуют, чтобы их обслуживать, воплощать их идеи и удовлетворять их потребности. Ограничение креативности кругом избранных — настоящий рецепт всякого рода проблем (…) Сбои в общественном порядке естественны в период экономических преобразований. История учит, что самая большая ошибка — пытаться остановить перемены или повернуть их вспять (…) Одно можно сказать наверняка: нельзя рассчитывать на устойчивую и развитую креативную экономику в расколотом и разобщенном обществе».