Князь Мишка

Впервые оказавшись в России, потомок эмигрантов Владимир Голицын обнаружил, что не понимает, о чем говорят россияне на его родном языке

© Московские новости. Павел Пахомов

Они покидали Россию, чтобы рано или поздно вернуться в свою страну. Жизнь на чужбине казалась временным мытарством, они хранили язык и веру и воспитывали мужчин с миссией сражаться за ту родину, которую потеряли. Поэтому во время второй мировой «белые» и «красные» русские вновь оказались беспощадно разделенными смертной враждой. Сегодня мечта нескольких поколений россиян в изгнании, казалось бы, сбылась — над Россией взвился триколор, византийский орел водворен на герб, зарубежная православная церковь — духовный оплот эмиграции — признала единение с Московским патриархатом. Почему же белая эмиграция готова умереть в России, но не жить?..

* * *

Владимир был единственным белокожим мальчишкой на всю школу в «черном» районе Бруклина, когда семья Голицыных в 1951 году перебралась в США. Он прямо из окна запрыгивал на рельсы наружной линии метро и знал, что если по ночам не трясут проходящие поезда, значит, что-то случилось... Его имя не мог выговорить ни один из товарищей по классу, и тогда он сказал: «Зовите меня Микки» — в честь диснеевского мышонка Микки-Мауса, которого знали все. В семье его прозвали Мишкой еще раньше, когда родители перебрались в Мюнхен и истощенный войной и болезнью ребенок начал округляться.

Поэтому когда князя Владимира Кирилловича Голицына просят к телефону как Микки или Мишку, он всегда отзывается, зная, что это свои.

В Нью-Йорке их никогда не спрашивали, как спрашивают сегодня в России, — «Вы из этих?» «Да, мы из этих», — обычно отвечает Голицын, отец и дед которого были предводителями Дворянского собрания в дореволюционной Москве, в роду которого губернаторы, военачальники, а прапрадед служил воспитателем Петра Великого.

Нью-йоркская эмиграция начиналась с того, что мать, урожденная фон Энден, обстирывала Бенни Гудмена, а отец выносил судна в госпитале. Потом вся семья Голицыных устроилась на спичечную фабрику Бекетова, работали в две смены — дневную и ночную. Фон Энден, которая свободно владела семью языками, предложили в Америке работу судебной переводчицы, но она не смогла — слишком жива была память: в немецком «трудовом плену» она переводила в суде мальчишкам-дезертирам смертные приговоры.

Оба деда Голицына сражались в кадетских корпусах, вместе с Белой армией прошли через турецкий остров Галлиполи и греческий Лемнос, названных «русской Голгофой», где офицеры умирали голодной смертью. Оба на склоне лет посвятили себя православному служению в Знаменском кафедральном соборе Русской зарубежной церкви на 93-й стрит, хранительнице иконы «Курская коренная». В 1920 году по просьбе генерала Врангеля икона, покровительница воинства, находилась в Крыму и покинула Россию с последними полками Белой армии. Самым обидным словом в извечных спорах двух стариков в рясах было «мальчишка».

Под кроватью фон Эндена неизменно хранился заветный чемодан на случай тревоги и неискоренимого ожидания бегства — в нем были не золото и бриллианты, а железные банки с тушенкой, запас выживания.

Он мечтал умереть в России. Тогда это было несбыточной мечтой. Да и сейчас для многих дворян их последняя воля — быть похороненным на родине — остается невыполнимой: белым эмигрантам, не поддержавшим СССР во второй мировой войне, по-прежнему отказывают в их просьбах о российском гражданстве. По обе стороны океана еще не осознали, как воспринимать то, что так долго учили ненавидеть.

«Ни мать, ни отец, ни дед не хотели рассказывать о прошлом. Слишком тяжелым оно было. Но они постоянно говорили: это временно, мы вернемся в Россию», — вспоминает Голицын, староста все того же Знаменского собора, в котором служили его деды. Его отец, Владимир Владимирович, наотрез отказывался обживаться в Америке, так и не обзаведясь собственным домом, когда семья финансово поднялась.

Голицыны участвовали во всех антисоветских акциях и протестах, в их среде поход на гастрольный спектакль Большого или Мариинки приравнивался к предательству. В домах, свободно говорящих на многих языках, заставляли общаться только по-русски. «Наша родина — Россия, мы туда вернемся. Так нас воспитывали», — вспоминает Голицын.

И однажды Владимир Кириллович Голицын оказался в России — вице-президент банка Нью-Йорка отозвался на просьбу российского правительства помочь перестроить советскую банковскую систему. Он впервые увидел Кремль, он останавливал такси вынутой из кармана пачкой Marlboro, действовавшей как волшебная палочка, он подмечал, что внимательные ученики не во всем следуют его советам, и с удивлением открывал, что не понимает, о чем говорят россияне на его родном языке. Он не понимал, о чем между собой говорят сослуживцы из России, не улавливал их шуток, да и они не понимали его юмора. Вроде как когда на вопрос одного высокопоставленного московского чиновника о том, что власти могут сделать для Голицыных, он сострил: «Отдайте три этажа в здании городской Думы». Там до революции находился особняк Голицыных, в котором родился отец Владимира Кирилловича. Пришлось объясняться, что это шутка.

Хотя российские власти предлагали им по сходной цене выкупить усадьбу Голицыно, но при условии, что семья будет там жить постоянно. Голицыны отказались: их детство, их дети, их внуки, их храм — все оставалось в приютившей их Америке. Они ни на что не претендуют, полагая нелепым оспаривать то, что случилось почти 100 лет назад. Когда после очередного возвращения из России финансист рассказывает об увиденном, например о том, что можно совершенно свободно идти и молиться в православный храм, ему отвечают: «Уловки пропаганды, Владимир!» Зарубежье настороженно взирает на страну, на главной площади которой по-прежнему покоится в мавзолее Ленин и где многое выходит совсем не так, как ожидалось после распада СССР.

«Время назад не открутишь. Я больше не хочу в Россию. Мы слишком долго бежали. Нам наконец дали возможность пустить корни, моя родина здесь», — объясняет свою позицию Владимир Голицын, один из потомков двухмиллионной Белой гвардии, покинувшей страну в 20-е годы. Может быть, с этими несколько старомодными людьми со стерильным русским языком, в устах которых еще звучит слово «честь» и которые клеймят эпитетом «непорядочный», мы тоже были бы другими.

«За Россию мы молимся. Но нужны ли мы там?..» — неуверенно пожимает плечами князь Мишка.