На стене заброшенного военного госпиталя екатеринбургский художник Тимофей Радя выжег огнем лица шести уральских солдат
Год за годом 9 мая я чувствовала себя все дальше от все более официозного, все менее наполненного живой памятью праздника. Но все изменилось в этом году.
Изменилось благодаря моей подруге, томскому искусствоведу и куратору Екатерине Кирсановой. Нет, сначала все было, как обычно. Всю праздничную неделю я провела в отпуске. Новости из Москвы приходили нерадостные: провокации и столкновения, потом аресты на улицах и в кафе «за белые ленточки». В Петербурге было тихо. О 9 мая напоминали растяжки-триколоры на Невском, какие-то плакаты и — неожиданная деталь — копии «Знамени Победы» по пути в Пулково. Военная реликвия с серпом и молотом, размноженная в десятках экземпляров, среди рекламных щитов смотрелась, прямо скажем, довольно странно — вроде шарфов-георгиевских лент или надписи «На Берлин!» на изделиях немецкого автопрома.
Несколько лет подряд я с грустью видела, как День Победы становится от меня все дальше. Причин было несколько. Уходили люди. Пару лет назад умерла тетя Женя, моя двоюродная бабушка, служившая в военные годы в «женском автомобильном батальоне». Каждый год я звонила ей с поздравлениями, и мы разговаривали. В основном, не о войне — о жизни. Она делилась размышлениями. Например, о том, как требовательны мы сейчас друг к другу в парах и как это мешает жить вместе — «надо быть добрее». Впрочем, она отнюдь не идеализировала «старую жизнь» — было там и горькое, всего хватало. А мне эти разговоры всегда помогали чуть иначе посмотреть на собственную реальность.
Как ни странно, несмотря на весь сопутствовавший 9 мая официоз, это был для меня, наверное, самый живой из «советских» праздников. Застойной мертвечины тоже хватало вокруг, но вот на День Победы все было как-то по-другому, иначе, человечнее. Да, дело было, конечно, в людях — в их памяти, в живом общении, в рассказах.
В школьные годы я была в тимуровском движении. Мы ходили по домам ветеранов, записывали воспоминания, выполняли небольшие поручения — и не только в День Победы. На уроках литературы мы читали повести и романы Бориса Васильева, Виктора Астафьева, Александра Бека, Виктора Некрасова, Василия Гроссмана, Анатолия Приставкина и Анатолия Рыбакова — о сражениях, о буднях войны, об «окопной правде». Они ухватывали самую суть; читать их было нелегко. Очень странные я тогда, в свои 10-12 лет, испытывала чувства. Пожалуй, их можно определить как смесь торжественности и скорби, особенно во время Минуты молчания. И чувства победы не было без ощущения огромной трагедии, они шли вместе: 9 мая действительно был праздником «со слезами на глазах», и в этом не было никакого штампа.
В перестроечное время скорбь перешла в негодование, затем в печаль. Помню, какое впечатление произвела на меня опубликованная в «Новом мире» автобиографическая повесть «Злые годы» угнанной в плен бабушки моей подруги. Марии Конисской пришлось работать на немцев; по возвращению она была репрессирована своими. Об этом я уже видела оттепельный фильм «Чистое небо», но мемуары оказались страшнее. Меня поразили тогда ее горькие размышления о том, что в плену-то была надежда на освобождение, а вот по-настоящему тяжело было жить потом, с ощущением предательства своими. Но странно — открытие «другой правды» лично для меня не умаляло подвига народа. Наоборот, он стал во сто крат сильнее, ведь этому поколению приходилось не только бороться с врагом внешним, но и помнить о стрелявших в спину. Вообще же о процессе переработки «травмы войны» хорошо написала пару лет назад психолог Людмила Петрановская.
Не могу сказать, что война тогда существовала для меня отдельно от остальной истории. В старших классах на повести Васильева и Астафьева наложились «Матренин двор» и «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына. Участвуя в паре университетских исследовательских проектов, я открывала для себя в архивах страшные довоенные годы через дневники конкретных людей. Это было очень тяжело. Но гораздо тягостнее оказался эпизод, случившийся несколько лет спустя. Один мой дальний знакомый, сильно выпив, плакал и говорил. Он рассказывал о деде-карателе НКВД, о конфликте с отцом, прикрывавшим на своем посту его поступки. В этом противостоянии были совершенно запредельные, непредставимые эпизоды, когда он колол отцу память сделанным дедом. Силы пламени, сжигавшему его душу, добавлял тот факт, что сам он был социально успешен и фактически стоял на плечах этих людей, так и не лишившихся своих постов. Эта внутренняя война, эта утеря границ, вещи, так и не названные своими именами, смешение ощущений вседозволенности и невыносимого груза моральной ответственности, о которых нельзя было говорить вслух в компании, были гораздо страшнее многого, о чем я слышала. Он помнил и страдал. Он был живым человеком.
Именно человеческое измерение как будто ушло из нынешней официальной, конфетно-букетной версии праздника. Я могу понять, почему кому-то захотелось вернуться в «наше славное прошлое» — после периода страшных находок, ставящих приговор системе, откат к «а вот было же у нас и хорошее» был закномерен. Штука в том, что праздник стал отдавать стерильностью, начал удивительно напоминать бездарно-бравурные альбомы «К 60-летию СССР». Память обо всем горьком, неудобном не получилось вот так вот просто стереть, оставив только триумф, — на этом месте возникло зияние. То же ощущение тоскливой пустоты, кстати, оставляли плакаты абсолютно всех кандидатов на президентских выборах-2012. И давайте не будем лукавить — в советской визуальной культуре помимо идеологии была энергия перемен двадцатых; в нынешней — якобы возвращающейся в СССР — энергии нет вообще.
Отчаянное желание нашей политической верхушки вернуться в декоративное прошлое, кстати, подметила и моя пожилая соседка — помните, в другой колонке мы с ней вместе спасали кошку? Мы пили чай у нее на кухне и смотрели по телевизору репортаж о праздниках. И вдруг моя Л.В. говорит: «Слушай, ну сколько можно? Вроде молодые ребята, а все никак не могут сдвинуться с места». В общем, из 9 мая получилось очередное бюрократическое мероприятие. Стертая память, плоская картинка. Ну, и еще поле для бесконечной битвы-братания сталинистов и скинхедов.
В этом году у меня были, пожалуй, самые неприятные ощущения от «майских праздников». Уход последнего из знакомых поколения фронтовиков, многочисленные скандалы с «фальшивыми ветеранами» на официальных мероприятиях, символическое сражение за «коммунистический бренд» между властью и марксистами, проезд инаугурационного кортежа по пустому, разгороженному городу. Ощущение отчуждения от государственных символов, неуважения к гражданам и преувеличенно заботливого смахивания пылинок с высших лиц государства — увы, во всем этом не было ничего нового, разве что увеличился градус накала. И все это обрамляло День Победы крайне неприятным фоном. И вдруг… уже в ночь на 10 мая подруга рассказала про два события — и они вернули мне что-то важное.
Первый проект — томский «Бессмертный полк». Вот его анонс: «9 мая к монументу в Лагерном саду пойдет «Бессмертный полк». Стать в его ряды может каждый томич. При одном условии — он понесет в колонне транспарант (фотографию) своего солдата, ветерана той войны, который уже никогда сам не сможет пройти на параде. Исключено присутствие в колонне знамен и символов любых политических движений и государственных организаций». Вот отзыв с форума Tomsk.fm: «Мой прадед погиб в первые две недели войны. На параде так и не успел побывать... Теперь у него появилась эта возможность.» А в одном из блогов можно увидеть фотографии.
Второй — арт-проект «Вечный огонь». О нем написал в своем блоге придумавший идею и воплотивший ее в жизнь с товарищами к 22 июня 2011 года молодой екатеринбургский художник Тимофей Радя. На стене заброшенного военного госпиталя ребята выжгли огнем лица шести уральских солдат. Светлые участки — символически — закрывали бинтами. Процитирую самого Радю: «Память о победе стирает память о страшном начале войны/ как побеждали — каждый побеждал — складывали в огонь лица/ а как могли допустить войну?/ она повторяется/ лица сгорели, дождь постепенно смоет их/ вечный огонь длится несколько минут».
Сгоревшие изображения оживляют омертвевшее пространство памяти. Нарочитые шероховатости словно процарапывают изнутри застывшую лакировку. Они вызывают в уме не только военные образы, но и ветшающие советские памятники (вспомним «Фрагменты» и «Монументы» Игоря Мухина), уходящие конструкции индустриальной эпохи, которые так спешили зафиксировать немцы Бернд и Хилла Бехер, современные социальные эксперименты французского художника JR, делающего искусство доступным массовому зрителю на фасадах домов. Но больше всего «Вечный огонь» напомнил мне сборную выставку латиноамериканских художников «Исчезнувшие»/Los Desaparecidos, о которой я как-то уже писала в своем блоге, — задействуя прошлое, ее проекты помогают жить в настоящем. Один из них, аргентинский Identidad/«Идентичность», помещая между снимками уничтоженных хунтой супружеских пар зеркала, помог обнаружить свои семьи их похищенным детям.
Боюсь, не так уж мы и уникальны. Не только Россия сталкивается с необходимостью прощания с уходящим прошлым, часть которого нам очень дорога, а другую хочется немедленно стереть из памяти, словно ее и не было. Прошлое — неприятное дело. Там постоянно приходится натыкаться на разнообразные «неудобные места», и многим явно охота замалевать все их белой краской. Однако так теряются и оттенки, все становится серым. Мы не можем сохранить в памяти все-все: что-то стареет, что-то уходит, наше дело понять — что именно из этого нельзя забыть, что нужно выбросить, а что оставить. Но ощутить радость как живое чувство невозможно, отрицая боль и беду, лишения жертв, закрывая архивы, попросту отключая все эмоции противоположного, страшного, трагического спектра. Так рождается только пустота. Как справляться с потерями, как выносить твердую оценку аморальному и преступному, при этом не отрицая достижений, — без подобной тонкой работы различения попросту невозможно идти вперед.
Они появляются, новые авторы, которые начинают по-новому, по-иному работать с прошлым. Они не копируют чужие образцы, но находятся в русле мирового процесса. Они уверены в себе, имеют внутреннюю независимость, четкие моральные ориентиры и удерживаются на дистанции от власти. Их становится все больше. Для меня они — часть того гражданского движения, которое сейчас постепенно охватывает нашу страну. Их можно мысленно представить противовесом «списку 499», в котором прежний «цвет культуры» показал не солидарность с конкретным кандидатом в президенты, но срастание с позицией власти — Брежнев, Ельцин, Путин, какая разница! И как тут не вспомнить советское время, когда у гораздо большего числа художественных деятелей хватало сил сторониться идеологии, или девяностые, когда творческая интеллигенция все никак не могла подобрать слова к новому гимну, оставив на его месте дыру. «Новые люди» зорко видят и чутко слышат происходящее. Они воплощают в творчестве то, что чувствуют. И они противостоят превращению культуры в пиар, а истории — в декорации.
Также в разделе
