Зэки для нас — это теснящиеся в щелке глаза и красноватые пальцы, которые борются с глазами за право выйти на волю, то есть на сантиметр за пределы будки
80-е годы
…Если не успеть на автобус в 7.45, то потом наверняка попадаешь под закрытый переезд. С двух сторон шлагбаума выстраиваются очереди. На той, дальней стороне — автобус, на котором ехать в школу. А на этой — всегда колона зэковозок — машин с узкими специальными щелками в будке. Колона тормозит как раз на уровне остановки. В машинах едут зэки — строить очередной новосибирский Академгородок.
Зэков мы, младшие школьники, боимся и рассказываем друг другу страсти, например, про гробики, которые они вмуровывают в стены, и прочую муру про «чоорная-чооорная рукаа...»
Зэки для нас — это теснящиеся в щелке глаза и красноватые пальцы, которые борются с глазами за право выйти на волю, то есть на сантиметр за пределы будки. Глаз всегда больше, чем пара, кто-то пытается пристроиться рядом, и «глядеть на мир одним глазком» перестает быть фигурой речи. Я очень не люблю опаздывать на автобус в 7.45, мне страшно и нелепо, и неловко от этих глаз и от того, что пальцы сначала красные, а потом бледнеют, и когда их целый ряд, то видишь, что пальцы — как разные люди. Впрочем, в тот момент мы совсем не уверены, что зэки это люди.
Однажды — это был октябрь, сухой и холодный, когда воздух, как железо, лизнешь и язык примерзнет — из щелки в одной будке что-то выпало на асфальт. Мы завизжали, закричали, разлетелись... На асфальте лежал пистолет.
Невиданной, понятной даже девочкам, красоты, деревянный, темно-темно коричневый, с выжженными и вырезанными деталями...
Дураков подойти к нему не было. Переезд открыли. Зэки уехали строить научное будущее. Мы пропустили следующий автобус, стояли крУгом, разглядывая и ожидая, что пистолет взорвется, окажется «чоорной рукой» или чем-то еще из потустороннего мира...
Так начались наши отношения с зэками. Раз в неделю, а потом чаще, нам кидали деревянных «чертиков» и «зайцев», пистолеты всех калибров, игрушки и украшения. Теперь мы махали, кричали и глаза в щелях зэковозки обретали индивидуальность. Мы знали, что «зэки — это бандиты», но их теперь было не страшно, было жалко...
Самые неосторожные из нас таскали в школу и домой приветы из зэковозок. Это тревожило родителей и напрягало администрацию школы. Никто не мог сформулировать суть «опасности», но брать подарки явно не полагалось.
Не одобрялось. Это было как будто взрослые стали младше нас и поверили во вмурованные в стены гробики и чооорную руку.
А мы уже различали глаза и пальцы. Махали и перекрикивали электричку: «дяааденька , а у вас есть еще чоортик? А как вас зааавууут? А у вас дети ееесть?» Мы — о, ужас — запретно, непоощренно их жалели...
2011
«Здравствуйте, меня зовут Владимир О. и скоро я умру в тюрьме... Я могу только слышать и с некоторым трудом говорить. Я практически не вижу, не могу даже сидеть, не могу отправлять естественные надобности, полностью завишу от сокамерника, который меня поит, кормит, моет и меняет подгузники...» Знакомые знакомых пересылают длинное письмо, складно, почти литературно написанное, вернее, надиктованное адвокату.
Я смотрю публикации о деле «черных нотариусов», читаю список преступлений, в которых подозревается этот содержащийся в следственном изоляторе О., ставлю цитату в фейсбук и вытягиваю откуда-то изнутри то, из пионерского детства, неприятное чувство.
Вязкий поганенький конфликт.
О. подозревается в таком пакете преступлений, что докажи и четверть его вины, наверное, сидеть ему до смерти. Впрочем, ему и так сидеть до смерти. У него тяжелый сахарный диабет, врачи ему поставили абсцесс простаты, сепсис, цистостому, прямокишечный свищ и еще список впечатляющих диагнозов. По словам адвоката, О. почти не говорит, не видит, не может справлять естественные надобности и уже даже не сидит.
Подозреваемый О. в письме имеет одну просьбу — побыть с женой.
Мнения в фейсбуке тем временем разделяются ровно по водоразделу моего личного мелочного внутреннего спора. Конфликта моралей. Суть которого не в том, должна ли тюремная медицина облегчить страдания возможного преступника (бандита, убийцы, грабителя), а в том, достоин ли вообще всякий в заключении той порции сострадания, которое цивилизованное общество отводит своим равнорожденным членам. Мне пишут про стариков без пенсий, про детей с раком крови, и нет того груза, который бы перевесил эти аргументы. Мне говорят: «в таком состоянии, и даже худшем умирают прошедшие через войны…» и настаивают на должной очередности гуманизма.
Мне объясняют правильные и разумные вещи о том, что забота о заключенных и сострадание к умирающим в тюрьмах — это безусловная функция государства. И еще очень хлесткую рациональную идею о бессмысленности помощи одному конкретному несимпатичному и, вероятно, здорово виновному персонажу из тюрьмы вместо решения системной проблемы.
Нечего возражать. Нечего противопоставить кроме иррациональной жалости. Нечего почувствовать кроме разделенной морали между теми, кто видимо благочестив, и теми, кто запятнан или заподозрен. А значит, что же, подлежит быть вдвойне наказан?
80-е годы
Через полтора года зэковозки исчезли, наукоград был сдан стране как символ новых этапов развития и достижений. Мы завидовали одноклассникам, чьи семьи переезжали туда. Взрослые говорили на кухнях, что планировка хорошая, но это же такой ужас, как сделано, — это ведь зеки строили. «Что — гробики?» — с надеждой обнаруживали себя из кухонных дверей некоторые из нас. «Какие гробики? — раздражались не осведомленные детским фольклором родители, — унитазы не могут нормально на бетон посадить… зэки!»
2011 год
Есть правила, которые нельзя сформулировать, они корнями из отношений, из милых традиций и твердых предубеждений. Им не учат, их — впитывают. Нельзя заставить любить, верить и жалеть. Сокамерник вероятного преступника Владимира О, меняющий ему памперсы и складывающий в рот тюремный ужин, тоже живет по своим правилам. И лично я не готова сказать, какая мораль вернее.
P.S.
«В темнице был, и вы пришли ко Мне...» (Мф. 25, 36)
Также в разделе
